Конец Игры (ЛП)

Ту сторону, что принадлежала только мне.
— Звучит утомительно, — произнес я, потому что, честно говоря, так оно и было.
Она промычала что-то в ответ, устремив взгляд куда-то вдаль, словно думала о чем-то другом. Я собирался было спросить ее, но не успел: она навалилась на меня, вжимая в диван и глубоко целуя.
— Я думал, ты устала, — пробормотал я ей в губы; мои руки с некоторым усилием нащупали ее задницу через одеяло.
  
— Устала от того, что ничего не контролирую, — раздраженно пробормотала Тара. — Мне нужно снова почувствовать себя собой.
Я содрогнулся от ее слов, мой член уже начал подавать признаки жизни при одном только этом намеке.
— Пожалуйста, — жалобно простонал я, с легкостью вживаясь в роль.
— Какой хороший щеночек, — мягко промурлыкала она, ее длинные пальцы обхватили мое горло собственнической, доминирующей хваткой, пока она контролировала наш поцелуй.
Мой член продолжал набухать, бедра двигались, толкаясь в нее, пока ее зубы тянули мою нижнюю губу. Собака с костью, и в прямом, и в переносном смысле.
— Пойдем в кровать, — прошептала она, позволяя пледам упасть на пол, когда поднялась.
Я схватился за ее протянутую руку, позволяя ей стянуть меня с дивана и повести в спальню. Моя спина ударилась о матрас, и я тихо выдохнул; глаза Тары были мягкими и полными признательности, несмотря на грубое обращение.
Значит, это была одна из таких ночей.
Должно быть, сегодня над ней жестко доминировали — это был единственный случай, когда она вот так с нихуя заводилась. Взбудораженная. Нуждающаяся в разрядке. Та Тара, которую я так хорошо знал.
Она подошла ко мне — хищник, надвигающийся на свою добычу. Моя хозяйка, идущая к своему щеночку.
Тара стянула через голову толстовку — лифчика не было — и спустила легинсы, оставшись лишь в симпатичных фиолетовых стрингах.
Боже, она была восхитительна. Ее изгибы сводили с ума: то, как бедра сужались к центру, прежде чем округлиться в самую упругую задницу, которую я когда-либо видел. И татуировки. Как человек, который сам был густо забит, я всегда искал это в партнере, и ее тату были прекрасны. Лоскутное одеяло из черно-серых фрагментов, сливающихся в единое полотно, вместо одного крупного рисунка, занимающего кучу места. Эффект был схожим, из-за чего ее грудь и руки были плотно закрашены. Коллаж, рассказывающий историю о том, кем была Тара, в той же мере, в какой служил украшением на ее лунно-бледной коже.
Мой взгляд зацепился за самую любимую: мотылек по центру груди и полумесяц, нависший над ним. Это было художественное изображение лунной моли, но в чуть более мрачном исполнении. Мои пальцы дернулись от желания прикоснуться к слегка приподнятой коже в этом месте. Обвести изящные линии. Но я знал, что будет, если коснусь без разрешения.
Мы частенько занимались сексом без участия этой динамики. Но когда Таре по-настоящему нужно было оторваться?
Начиналась игра. А это означало — трогать, когда велят; говорить, когда велят. Кончать, когда велят.
Мой член выпирал твердым бугром в серых спортивках, плотно прижимаясь к ткани, пока я наблюдал, как ее взгляд скользит по моему телу. Оценивая. Планируя.
Секунды тянулись в особом виде агонии: ожидание всегда было самой тяжелой частью. Но в то же время... самой стоящей. Потому что я знал: когда всё закончится, Тара сделает всё, что в ее силах, чтобы доставленное мне удовольствие было просто всепоглощающим.
К счастью, вскоре она уже оседлала меня, снова втягивая в поцелуй. Ее губы уверенно скользнули по моей челюсти, зубы с тихим мычанием царапнули чувствительную кожу, пока она стягивала с меня футболку. Наши тела прижались друг к другу, кожа к коже; ее тепло просачивалось в мое более прохладное тело. Она была такой горячей и мягкой, а гладкая кожа — шелковистой на ощупь.
Течка, должно быть, уже близко.
Ее руки снова нашли мои, вжимая их в прутья изголовья кровати.
— Ты знаешь правила, Джесси, — произнесла она, и ее голос приобрел тот самый глубокий, знойный тембр, как всегда бывало в такие моменты. Он обволакивал меня, словно мед, сладкий и густой. Проникал в мои поры, пока у меня не осталось иного выбора, кроме как повиноваться бессловесному приказу: мои руки проскользнули в зазоры между прутьями, чтобы обхватить их и держаться.
Она поцеловала меня за ухом, ее губы скользнули ниже, и она заставила меня приподнять бедра, чтобы стянуть с меня штаны, но перед этим не забыла больно укусить за мочку уха — вырвав у меня из глубины груди тихий рокочущий стон.
Она прошлась по моей челюсти и вниз по шее, ниже по ключицам и на грудь. Хотя это не было заметно, за исключением легкого блеска, я чувствовал липкие следы от ее вишневого блеска для губ, которые она оставляла на моей коже, продвигаясь всё ниже. Дразня и покусывая, никуда не торопясь.
Может быть, когда-нибудь мне стоит попросить ее накраситься более темной помадой и по-настоящему пометить меня. Оставить отпечатки помады по всему моему лицу и шее... окольцевать ей мой член, чтобы в совершенстве запечатлеть, как ее губы смыкались вокруг меня.
Я вздрогнул, когда она добралась до живота, проведя языком по татуировке змеи, тянущейся по моему бедру. Каждое ее прикосновение было подобно разряду для моего организма, вдыхающему в меня жизнь, вливающему удовольствие в каждую мою клеточку. Ее язык прошелся по рельефной «галочке» мышц, ради которой я так впахивал в спортзале, прямо до другой стороны, чтобы вонзиться зубами в кожу.
Мои бедра дернулись сами собой, но я проигнорировал непрестанную, грызущую потребность схватить ее и притянуть туда, где я желал ее больше всего. Для меня это никогда не заканчивалось хорошо. Моя хозяйка была доброй, справедливой. Но она не терпела спешки.
— Тара, пожалуйста, — взмолился я, сделав выбор в пользу мольбы. Обычно это всё равно срабатывало эффективнее.
Она хмыкнула, и мягкие, довольные нотки в этом звуке пробрали меня до костей.
— Пожалуйста, что? Я не могу согласиться что-то сделать, если не знаю, о чем ты просишь.
Ее тигриные глаза встретились с моими — вылитая хищница, ожидающая первого дерганого движения своей жертвы, пытающейся в страхе отступить. Мое лицо горело. И хотя я тащился от всего, что мы делали, необходимость проговаривать это вслух всё равно смущала меня — именно этого она и добивалась.
— Ты знаешь, — заскулил я, извиваясь.
Ее донельзя самодовольная ухмылка говорила о том, что она прекрасно знала, чего я хочу, но ее пожатие плечами предупредило: всё будет не так просто.
— Не знаю, но полагаю, я могла бы угадать... — Тара поерзала, оценивающе взглянув на меня, и подалась вперед. — Здесь? — спросила она, проведя языком по моему животу, едва не задев пупок.
Я помотал головой, сорвавшись на резкий вдох от этого движения. Хотя это было не то, чего я хотел, любое место, которого она касалась, особенно этим до порочности греховным ртом, было раем.
Она задумчиво промычала.
— Здесь? — на этот раз она прикусила мое бедро, даже близко не так высоко к внутренней стороне, как мне бы хотелось.
— Пожалуйста, — попытался я еще раз в надежде, что она проявит ко мне хоть каплю милосердия.
На это здесь можно было не рассчитывать.
— Пожалуйста, здесь? — спросила она, поцеловав ложбинку в том месте, где нога переходила в туловище, — до невозможного близко к тому, что мне было нужно, и всё же в километрах от цели.
Мое тело горело, каждая клеточка кричала от нужды, когда я застонал, вцепившись в прутья до побелевших костяшек.
— Мой член, — сказал я голосом, едва превышающим шепот.
  
— Я тебя не слышу, щеночек, — произнесла она, ее губы и зубы трудились в недосягаемости от того места, где она была мне нужна. — Голос, Джесси. Громче.
Я застонал, боже, унижение от того, что со мной обращаются как с собакой, было божественным. Животное, ведомое лишь первобытной потребностью служить своей хозяйке.
— Мой член, пожалуйста, потрогай мой член, — почти выкрикнул я, поддавшись ее команде, несмотря на пылающее лицо.