Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)

Проблема оказалась не только в количестве, но и в качестве. Ремонтировать почти нечего, и не с кем — среди местных не имелось своих Кулибиных, одни плантаторы, привыкшие приказывать, и пеоны, веками знавшие только мотыгу да мачете. Для сложного механизма нужна другая голова. А голова эта стоила денег. И снова — замкнутый круг, как погоня за собственным хвостом.
Нужно выписывать инженеров, а денег нет, да и кто согласится поехать в эту глушь? Если только рублём заманивать, то бишь, песо или долларом, в связи с чем утыкаешь в очередной замкнутый круг. Денег нет, но вы держитесь, как помнится, один деятель современности вещал. Фразу, как водится, переврали, добавив ей драйва и предвзятости, но смысл остался неизменен.
  
Мысль о деньгах прорезалась, как внезапный спазм, но её тут же отсек пронзительный крик.
— Forasteros! Чужаки!
Мальчишка, примчавшийся из зарослей агавы, стоял передо мной, переводя дух. Его грудь ходила ходуном.
— Где? Сколько?
— К югу! Два всадника… и carreta, повозка. В получасе, не больше!
— Почему так поздно⁈
— Скрывались в овраге, patrón! Не сразу заметили!
Время, проклятое время всегда работало против нас.
— Я понял, скачи обратно.
— Sí, patrón! — крикнул парень и, вскочив на своего пони, исчез в облаке пыли.
Я задержался ещё на несколько минут, раздумывая, что лучше предпринять. Потом вскочил в седло. Конь, ощутив нервозность, рванул с места. Я скакал, не щадя ни его, ни себя, чувствуя, как горячий ветер бьёт в лицо, а сердце колотится в такт копытам.
К воротам гасиенды я подскакал буквально в последний момент. Едва успел соскочить с взмыленного коня и отдать поводья мальчишке, как в конце аллеи, окутанные маревом раскалённого воздуха, показались силуэты. Два всадника впереди и тяжёлая повозка позади. Они приближались медленно, с нарочитой, угрожающей неспешностью.
— Всем по местам! — мой голос прозвучал резко, как выстрел. — Круговая оборона. Во дворе — только я и Себастьян. Остальным — в укрытие. На крыши, в траву, на ветки гуамучилей! Чтобы ни души не было видно, поняли? Хоть под землю провалитесь!
Глухой стук затворов, приглушённые голоса, шелест тела, пробирающегося в засаду. Когда стали различимы чужаки, картина сложилась отчётливо и неприглядно. В повозке, постанывая на ухабах, восседал пухлый господин в белом костюме и сомбреро — типичный столичный чинуша или адвокат, лицо которого не знало ни ветра, ни настоящего труда.
А всадники… Они будто сошли с афиш дешёвых вестернов. Высокие, угловатые, в широкополых шляпах, кожаных штанах и с кольтами на бёдрах. Янки. Особенно выделялся тот, что находился правее. Его лицо украшал (или, вернее, обезображивал) длинный, белесый шрам, тянувшийся от виска через левую бровь до самой скулы. Взгляд из-под полей шляпы был плоским и мёртвым, как у гремучей змеи перед броском.
Пока они подъезжали, я неспешно, с показным спокойствием, которое стоило мне огромных усилий, достал свой дробовик. Со щелчком переломил стволы, проверил, заряжены ли оба патрона — картечь, — и снова захлопнул его. Этот чёткий, металлический звук в звенящей тишине прозвучал громче любого приветствия.
— Эй, ты! Это твоё ранчо? — гаркнул тот самый, со шрамом. Его испанский был грубым, ломаным, с противным гринго-акцентом.
Я сделал вид, что не слышу его, и повернулся к толстяку в повозке.
— Buenas tardes, сеньор. С кем имею честь?
Бандит фыркнул, но я продолжил, не глядя на него.
— Я разговариваю с тем, кто сидит в повозке. Тот, кто на коне — это охрана. С охранниками я дела не веду. Если, конечно, он не хочет, чтобы с ним поздоровался мой «коуч», и я немного приподнял дробовик.
Шрам на лице янки дернулся. Он явно не ожидал такой наглости.
— Ты знаешь, с кем разговариваешь? — прошипел он уже по-английски.
— На моей земле я разговариваю, с кем хочу, — парировал я, всё ещё глядя на толстяка. — Вы, как я понимаю, те самые кредиторы, которые хотят отобрать у моих людей их наделы?
Толстяк, наконец, нашёл в себе силы вылезти из повозки. Он вытер лысину платком и важно выпрямился.
— Сеньор де ла Барра, вынужден вас разочаровать. Эти земли уже не ваши. Вы получили официальное уведомление из суда Мехико. Вот, — он с театральным жестом достал из портфеля бумагу, — решение суда и карта, на которой отмечены земли, перешедшие во владение мистера Джонатана Эванса в счёт погашения долга вашего покойного отца.
Я взял бумагу. Она была настоящей. Карта тоже. Но на ней жирной красной линией была обведена не часть, а вся территория «Чоколь» — все пятнадцать тысяч акров.
— Интересная картография, — сказал я спокойно, складывая бумагу. — На судебном решении, которое получил я, речь шла о семи тысячах акров на северной границе. А здесь у вас нарисовано всё. Вы, случайно, не перепутали бумаги?
Лицо адвоката дрогнуло.
— Ошибки быть не может! Это официальный документ!
— Себастьян! — крикнул я, не повышая голоса.
Мой мажордом, до этого стоявший неподвижно, как истукан, молча скрылся в доме и через мгновение вернулся с резной деревянной шкатулкой. Я открыл её и достал свою пачку документов с гербовыми печатями.
— Вот мои бумаги. И вот карта из судебного решения, — я протянул их адвокату. — Как видите, линии не совпадают. Более того, ваш документ — фальшивка. Грубая работа.
Тишина повисла тяжёлым, горячим покрывалом. Адвокат побледнел. Человек со шрамом медленно, очень медленно опустил руку к кобуре своего кольта. Его пальцы замерли в сантиметре от нарезной рукояти.
— Ты обзываешь нас лжецами, muchacho? — его голос прозвучал тихо и от этого ещё более опасно.
Я взвёл курки дробовика. Два сухих, отчётливых щелчка прозвучали как выстрелы в повисшей тишине.
— Нет. Я всего лишь констатирую факт, — произнес я, глядя прямо в его мёртвые глаза. — А теперь, сеньоры, выметайтесь с моей земли. Пока вы целы и можете ехать. И передайте вашему мистеру Эвансу, что в Юкатане его бумажки горят быстрее, чем сухая трава. И закон здесь иногда имеет очень длинный ствол.
Я поднял дробовик, не целясь ни в кого конкретно, но его сдвоенные дула теперь смотрели прямо на трёх незваных гостей. Человек со шрамом замер, оценивая расстояние и шансы. Он посмотрел на скрытые окошки дома, на густые кроны деревьев, откуда за ним могли следить десятки невидимых глаз. Он был головорезом, но не самоубийцей.
Медленно, почти нехотя, он отвел руку от кольта.
— Это не конец, — хрипло бросил он по-английски.
Я плохо понимал английский, но эту фразу разобрал.
— Для вас, боюсь, это как раз может оказаться концом, если вы не тронетесь с места в ближайшие десять секунд, — ответил я по-испански, мысленно дав себе зарок выучить английский в полной мере.
— Забирайте свои семь тысяч акров и выметайтесь с моей земли, пусть она горит у вас под ногами в ближайшие годы, лишь бы только вас не видеть.
— Это мы ещё посмотрим, у кого она будет гореть под ногами, но я тебя понял, чиканос.
Я вскинул дробовик к глазам, что налились кровью от гнева, но сдержался. Человек со шрамом что-то буркнул своим спутникам. Толстяк, бормоча проклятия, забрался обратно в повозку. Развернулись они неспешно, с показным пренебрежением, но спины у них были напряжены. Я стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись в золотой пыли заката, ощущая, как дрожь отступившего адреналина начинает пробираться к коленям.
В этот момент я почувствовал, что все проблемы только начинаются, и это первая ласточка. И за ней должна прилететь вся стая. Ну, что же, картечи для этих бакланов у меня хватит…
— Отбой тревоги, — устало выдохнул я, и Себастьян тут же продублировал команду для всех остальных.
  
— Карамба, сука, — выдохнул я из себя с облегчением ругательство.
— Гринго так просто не отстанет, — проинформировал меня Себастьян Чак.
— Не отстанет, но для чего я держу охрану и плачу им большие деньги, ещё и обучаю, они мне для мебели, что ли?