Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви
– Dumkopf! Rotznase! – прокомментировал это голем. – Мать я его забором шатал!
У самого Пьецуха нашлись бы и более сочные характеристики на древнеаккадском, но тут они приехали.
– Так что, хозяин, будет война? – спросил на прощание голем, развернув к пассажирскому салону свою безглазую башку.
– А как же, всенепременно будет! – проорал Мардук, подхватил дипломат и выскочил из шайтан-арбы прямо на величественные мраморные ступени, ведущие к зданию Синедриона.
Настоящей войны не было уже пятьсот с лишним лет, с тех пор, как был усмирен и приведен к Общественному Согласию город Дит, давний брат и противник Нью-Вавилона. Хотя какой там брат! Разве что вроде тех братьев, которые, укурившись маковой отравы, выносят из дома все подчистую, да еще вдобавок и насилуют твою жену. Если в Нью-Вавилоне возводили храмы Астароту/Астарте и его вечному сопернику-супругу Бельфегору, в Дите предпочитали молиться Мушиному Королю. Обычные кровавые жертвоприношения Истерналий и Баал-Акиту показались бы скромным ручейком по сравнению с тем, что творилось там. Жители Дита устраивали набеги на окрестные поселения, насиловали, распинали, жгли и убивали, предавались нечестивым оргиям с участием животных и даже (по слухам) мелких демонов, хотя это уже сильно вряд ли. Улицы его были вымощены трупами и нечистотами. Сам-то Мардук, конечно, не видел, но так говорили и писали в учебниках истории. После Согласия воины Нью-Вавилона спалили Дит до основания, а его бешеные обитатели разбежались по округе и (опять же по слухам) до сих пор плодились там, за охранным кругом Башен, и практиковали свои грязные ритуалы. Мардук в это не верил, потому что и дураку известно – в Мертвых Землях долго не протянешь. Но так или иначе, а новость все равно абсолютно ничего хорошего не сулила.
В центре обширного атриума под потолком вращался вид-кристалл, транслирующий все те же новости и котировки. Кристалл был многогранным, каждая грань показывала свой канал, а звук был отключен. На одной из граней показали уволакиваемого городской стражей молодого человека, кажется, того самого утреннего подрывника. Он кричал, и, несмотря на молчащий экран, Мардук прочел по губам: «Прочь религиозных мракобесов! За науку! За просвещение!» Ага. Бей своих, чтобы чужие покрутили пальцем у виска.
В плане мирской роскоши Синедрион излишней скромностью не страдал. Здесь все было лучшим. Мрамор, благородное дерево, позолота и настоящее золото, богатые бархатные ризы, парадные хламиды, высокие шапки, украшенные драгоценными камнями, драгоценности на пальцах, блеск, блеск, блеск и мишура. Мардук Пьецух ненавидел Синедрион и одновременно был заворожен его показным величием. Организация, просуществовавшая столько тысячелетий, менявшая имя, структуру, назначение, умиравшая и воскресавшая, как сам Вавилон, как само человечество. Сейчас они считались гражданской властью, хотя непринужденно вмешивались и в военные, и в храмовые дела. Вот как, например, в этом случае.
Налысо обритый послушник с ярко накрашенным лицом и в веселенькой красно-фиолетовой ризе проводил его в нужный кабинет. Хозяин явно был птицей большого полета, вознесшейся над городом споро и мощно, вплоть до личного балкона за богатыми витражными дверьми. Наверное, оттуда открывался шикарный вид, однако никто Пьецуха на балкон не позвал, а указали ему на весьма скромный стул для посетителей, стоявший в самом конце длинного стола из полированного эбенового дерева. Сам хозяин восседал во главе стола, под непонятным и массивным золотым символом, напоминающим разбитый щит. Принадлежность символа Пьецух не опознал, но на всякий случай достал из дипломата кристалл памяти с мыслью запечатлеть кабинет. Обвинитель Синедриона яростно махнул рукой:
– Без снимков!
Пьецух пожал плечами и водрузил кристалл на стол.
– Представьтесь, пожалуйста.
– Можете называть меня Марсием Ареопагитом, – неприязненно прокомментировал обвинитель. – Вас порекомендовал мне саган Набу Леви как человека дискретного. Так что уберите кристалл.
– Как пожелаете. В любом случае это интервью появится в одном из городских изданий.
– Не забудьте представить мне на вычитку перед тем, как понесете его продавать.
– Разумеется.
Обвинитель был человеком неприятным, а по внешности и не скажешь – открытое лицо, аккуратная бородка, благородные черты, хоть картину воинственных мужей древности с такого пиши. Лицо его, кстати, показалось Мардуку смутно знакомым, но откуда? Обвинитель вроде бы совсем недавно занял эту должность после скоропостижной смерти предшественника.
– Итак, господин Ареопагит, как вы можете прокомментировать недавние события? – начал Мардук. – Бунт, вызванный народным возмущением против коррумпированных жрецов, практикующих подложные жертвоприношения? Не подскажете, каким именно образом собравшиеся на площади в тот вечер могли узнать об этих порочных практиках?
Обвинитель некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, а затем улыбнулся:
– Я думаю, нам следует прогуляться вниз, господин Пьецух. Но сначала отдайте мне кристалл.
Он протянул руку ладонью вверх. Рука воина с очень характерными мозолями, а никак не городского бюрократа.
«Что творится, что творится», – подумал Пьецух.
– Видите ли, в кристалле заключен дух моего дядюшки, и мне бы не хотелось…
Отделившийся от стены давнишний послушник поклонился Пьецуху и протянул ему деревянный резной ларец. На крышке были вырезаны некие, опять же неизвестные Мардуку, символы. Послушник открыл ларец, обнажив красную бархатную обивку.
– Вашему дяде будет тут чрезвычайно комфортно, – с нескрываемой издевкой произнес обвинитель.
Особых вариантов у Пьецуха не оставалось, так что он глубоко вздохнул и положил кристалл в ларец. Послушник захлопнул крышку и вновь отступил к стене.
* * *Потом они спускались по бесконечной винтовой лестнице, явно не парадной, а напротив, довольно грязной, плохо освещенной и холодной, несмотря на царившую снаружи уже почти майскую жару. По дороге вниз, как догадался Пьецух, к казематам, названным – еще один момент горькой иронии – в честь того же Энлиля, не дяди, конечно, а божества, обвинитель Синедриона почтил его беседой.
– Я слышал, ваше семейство поклоняется Мертвым Богам, – начал он.
Такого поворота Мардук точно не ожидал.
– Это не запрещено законом, почтенный…
– А я вас пока ни в чем и не обвиняю. Просто интересно. Вы наверняка общались и с другими… гм… адептами. Сколько их сейчас примерно в городе?
– М-м… не более десяти тысяч, полагаю.
– А можете объяснить…
Обвинитель, шедший первым, резко остановился, так что Мардук чуть не вписался в его широкую спину. Ареопагит обернулся к журналисту, глядя на него не снизу вверх – как ожидалось бы, исходя из конфигурации лестницы, – а почему-то сверху вниз. Пьецух подумал, что этот феномен надо запомнить и включить в интервью во вводную часть.
– …какую пользу вы из этого извлекаете?
Пьецух задумался. Вообще интересный вопрос.
– Сложно сказать. Сам-то я давно не посещал Эсагиль. Но мне кажется, в этом есть что-то такое… прекрасно непрактичное. Вы не считаете, что население Земли погрязло в практицизме?
Ареопагит поднял бровь.
– О чем вы?
«О чем я? – лихорадочно подумал Пьецух. – И разве не я тут должен задавать вопросы?»
Вслух же он сказал:
– Больше девяноста процентов населения Земли являются демонопоклонниками. Это объяснимо, учитывая обстоятельства. Я, если что, о зиме Фимбул. Боги требовали искренней веры, а какая вера, когда нечего жрать и обгладываешь кости собственной матушки, сидя без воды и света в бункере? Демоны же требовали просто кровь. Практично. Быстро. Никаких духовных практик. Чик по запястью себе, а еще лучше по горлу какому-нибудь чужаку, и вот в жилище есть и свет, и тепло. Удобно. Веру же из себя не выдавишь в отличие от той же крови.
– Мы говорили о Мертвых Богах, – напомнил обвинитель, вновь начиная спуск.