Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви

Народ на станции тоже нервничал. Каждая кабина была снабжена вид-кристаллами, не столь огромными, как в городе, но передававшиеся по ним новости были куда чернее. К рассвету обнаружилось, что центральный Храм Ашшур сожжен практически дотла, то ли бельфегоритами, то ли марсианами. Огонь подбирался к храмовым садам и небольшому зиккурату Таммуза на западе. Кое-кто видел на площади и Мух Вельзевула – среди корреспондентов встречались те, кто обладал вторым зрением, и сейчас они расселись по Креслам Сновидцев, вовсю транслируя жуткие кадры. Чем выше возносился лифт, прижимая пассажиров к полу и стенам ускорением, тем хроника становилась мрачнее. Крестьяне громят благотворительный приют несв. Феокла, врываясь в покои молоденьких жриц. Несколько туристов с Марса заперлись в доме на улице Воздаяний, спасаясь от озверевшей толпы. К несчастью, среди них оказался жрец Аполлона, который чрезвычайно мастерски вознес молитвы своему покровителю, и все штурмующие здание мгновенно покрылись чумными бубонами, тем самым полностью оправдав название улицы. Ревели над городом аэробусы гражданских и военных служб, тысячи скорых не могли пробиться к центру. Перепуганные люди в лифте молчали или переговаривались вполголоса, многие вглядывались в персональные кристаллы, но связи, как всегда, здесь толком не было. Когда кабина уже почти достигла верхней, орбитальной платформы, в новостях вспыхнула и быстро распространилась по всем каналам новая тема. Прокуратура Синедриона официально выдвинула обвинения против жрецов Астарота/Астарты – слухи о том, что приносимые ими жертвы отправлялись отнюдь не Двуликому, а Исказителю Смыслов, подтверждались. Мельком даже показали государственного обвинителя, молодого человека лет тридцати – тридцати пяти, привлекательного, с мужественным и открытым лицом и курчавой рыжеватой бородкой. Он стоял на залитых кровью и покрытых копотью ступенях храма и что-то вещал, воздев руку с золотым скипетром, символом его должности. Амроту-Гурабу его лицо показалось смутно знакомым, будто он видел этого рыжебородого раньше, то ли наяву, то ли в полузабытом сне, но времени разглядывать не было. Требовалось найти Морехода и его судно прежде, чем вечный скиталец отчалит к другим берегам. Лишь Мореход мог доставить бывшего ассасина туда, куда требовалось, с нужной скоростью, иначе пришлось бы полагаться на неверные небесные течения и милость демонов и богов. Путешествие по верхнему морю могло длиться и несколько часов, и несколько десятилетий, независимо от расстояния. Скорей, тут шла в расчет просветленность (или наоборот) капитана, готовность приносить обильные (или нет) жертвы и благосклонность к нему высших сущностей, а Гураб не мог и не хотел ждать.
  
Однако подождать ему все же пришлось. На пропускном пункте образовалась длиннющая очередь. Строго проверяли документы, тех, кого отмечала охрана космопорта, подвергали допросу пифий. В очереди испуганно обсуждали возможность полного закрытия Небесной Гавани. Гураб на минуту вышел из толпы и прижался к ледяному стеклу, отделявшему его от пустоты. Бублик космической станции вращался на длинной и тонкой оси лифта, создавая искусственную гравитацию и предоставляя прекрасный обзор. Отсюда, с высоты более пятисот лару, Нью-Вавилон представлялся огненной восьмиконечной звездой. Давно уже должен был наступить рассвет, но почему-то все не наступал, ночь медлила, аккуратно сжимая планету в когтях. Сложно было разобрать на фоне вечного сияния улиц, площадей и шоссе, охвачен ли до сих пор храмовый комплекс огнем, но восточный берег реки скрывали плотные тучи дыма – куда плотнее, чем обычный городской смог. Гураб не видел, но отлично мог представить, как подтягиваются из пригородов пожарные и войсковые части и личная, отборная гвардия Синедриона. Бунт будет подавлен, уже сегодня или завтра. На этот раз.
Он перевел взгляд туда, где – невидимо, но нерушимо, – город и окрестные угодья, а также подступы к реке, саму реку и ведущие от города железнодорожные пути охраняла цепочка Благословенных Башен. На вершине каждой из них горел огонь. Каждый день этому огню скармливали человеческую кровь, плоть и души. Столько стоила демоническая защита, и ей были снабжены все крупные города нынешней Земли – Новый Рим, Новый Карфаген, Цзи, Тан-Джавур и другие. За цепочками Башен лежали Мертвые Земли. Говорили, сам воздух там был отравлен, почва не могла выносить ни единой травинки или древесного ростка, и только ветер перекатывал клубы ядовитой пыли. Там не было видно ни огонька. Ни мельчайшей искорки, ни признака жизни, отсюда и до призрачной переклички огней Нового Рима на северо-западе… Возможно, оно и к лучшему. Где-то в этой тьме лежали развалины Дита, похоронившие под собой не только сонмище смрадных демонов из свиты Мушиного Короля, но и одну из Башен. Все ассасины Башни Сокола сгинули в той войне, а ведь они сражались даже не с герцогом Бездны, а всего лишь с его миньоном… Погибли, не нарушив клятву.
Гураб мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Он хотел уже отвернуться от стекла и снова встать в очередь или, если ожидание окажется слишком долгим, попытаться проникнуть внутрь другими, менее очевидными и законными способами, когда на плечо ему упало что-то тяжелое, как базальтовый блок. Это была чья-то массивная пятерня. Ассасин подавил первое побуждение убить того, кто это сделал, и медленно развернулся. Сверху блеснула белозубая улыбка, широкая, как пасть Харибды, и дохнуло вонючим перегаром.
– Братишка, – пророкотали на лязгающем северном наречии, – вот уж кого не ожидал тут встретить! И кстати, скажу, что хреновата у тебя маскировка. Ты, что ли, постригся?
Еще медленней, внутренне укрепившись и сделав глубокий вдох, Гураб поднял голову и уставился в пьяную и веселую физиономию своего несостоявшегося зятя, Бальдра Одинсона. Несло от него, как от пивного бочонка, и кое-чем похуже.
«Чем же ты был нехорош для сестры? – холодно подумал Гураб, созерцая лыбящееся божество. – Глупый, влюбленный, покорный как пес. Конечно, бабник. Но кто из их семейки не бабник?»
Фрейя, обладавшая железным характером своей именной покровительницы (по некоторым слухам, даже матери, хотя слухи эти оскорбляли благородную Элевесту, их общую мать), легко бы выдрессировала этого пса, приучила к команде «К ноге!», и пропал бы Бальдр, стал бы вернейшим из всех супругов. Но пропала вместо этого сестра, выбравшая в спутники полудемона. Гураб сжал зубы, чтобы не разразиться ненужной сейчас бранью.
– А я, видишь ли, вышел воскурить, – продолжал разоряться между тем сын Высокого, размахивая курительной трубкой, откуда разило чем-то подозрительно сладким. – Представляешь, в транзитных залах не разрешено воскурять, и с возлияниями тоже не очень. А тут ты!
Он попытался заключить Гураба в медвежьи объятия, но ассасин ловко увернулся. Бальдр захлопал длинными ресницами – всегда был божественно хорош, подлец, – и заговорил хриплым шепотом, приложив палец к губам:
– Должен поведать тебе одну страшную тайну…
– Да во имя Светлого Моря, Одинсон! – рявкнул Гураб, которого этот день почти уже довел до ручки. – Промахос сказала тебе, что Андрас вернулся, после того как ты ей тщательно отлизал. Эту страшную тайну ты хотел мне поведать?
– Откуда ты узнал? – честно удивился Бальдр, хотя в глубине его серо-голубых глаз плясали веселые чертики.
– Я свечку вам держал. Ответь на один вопрос – мне же никак от тебя не отделаться, разве что только убить?
Сын Высокого покачал кудлатой головой.
– Убить, конечно, всегда можно, но есть ли у тебя под рукой омела…
  
Гураб жестом прервал его речь.
– Все понятно. Пошли тогда живей, а то Мореход ждать не будет.
И они пошли: Бальдр – накинув завесу невидимости, как свойственно богам Марса, а Гураб в его тени, как свойственно ассасинам Земли. Он никогда бы не признался в этом себе или кому-то другому, но был отчасти рад, что несостоявшийся родич увязался за ним. Во-первых, будет кого винить в совершенных ошибках, а во-вторых, прожив на свете более двух тысячелетий, не следует разбрасываться родней, пусть и такой сомнительной.