Водный барон. Том 1 (СИ)

«НЕТ! Я не позволю! Я не умру, даже не попытавшись!»
Я вспомнил турнир. Вспомнил своё место в финале. Вспомнил, как я изучал карты глубин, анализировал структуру дна, находил точки, где стоит рыба.
«Если бы я мог видеть дно, — пронеслась отчаянная мысль. — Если бы у меня был мой эхолот, я бы увидел камни, увидел путь, нашёл бы проход…»
Эхолота не было. Не было ничего, кроме лодки, воды и моих голых рук.
  
Но желание — отчаянное, звериное желание выжить, увидеть, понять — было.
И в этот момент что-то в моей голове щёлкнуло.
Боль взорвалась в черепе с такой силой, что я закричал — беззвучно, потому что воздуха не хватало на крик. Это было не продолжение боли от удара по затылку. Это было что-то новое, острое, пронзительное, как будто в мой мозг воткнули раскалённую спицу и начали крутить.
Я задержал дыхание — инстинктивно, не понимая зачем.
И мир изменился.
Река натянулась в одну струну.
Это было единственное описание, которое приходило в голову, хотя оно и не передавало всего. Вода перестала быть просто водой — хаотичной, бурлящей, непредсказуемой. Она стала… звуком. Низким, сине-чёрным звуком, который тянул вперёд, вёл, показывал путь.
Течение превратилось в чёрный шёлк стали — режущий, тянущий, но понятный. Я чувствовал его. Не видел глазами, а именно чувствовал — каждое завихрение, каждую струю, каждую перемену скорости.
Дно реки проступило передо мной, как серая карта.
Не визуальная карта — не картинка, не схема. Что-то другое. Я знал, где провалы. Где отмели. Где камни. Где глубина. Всё это было в моей голове, как будто я всегда это знал, как будто я родился с этой картой в мозгу.
Немые провалы — глубокие ямы, где вода засасывает и крутит. Тёмные пятна на карте — избегать.
Отмели — светлые полосы, безопасные, но мелкие.
И коряги — там, справа, торчащая из дна, как клык, невидимая с поверхности, но ясная для меня, как маяк.
Но самым удивительным было не это.
По мелководью, вдоль левого берега, пылила серебряная стружка.
Я не понимал, что это такое, но это было… живое. Движущееся. Множество маленьких точек, которые шли вместе, оставляя светлые дорожки-тропы на сером фоне дна.
«Рыба, — понял я вдруг с абсолютной уверенностью. — Это косяк рыбы. Мелочь. Она идёт вдоль кромки, в безопасности, подальше от быстрины».
Серебряная стружка двигалась влево, к берегу, огибая что-то.
Я сфокусировался на этом «что-то».
Зубец тишины. Чёрный, немой провал между тропами. Не яма. Не водоворот. Что-то твёрдое, неподвижное, смертельное.
«Камень, — пронеслась мысль, холодная и ясная. — Острый. Большой. Скрытый под водой. Если лодку вынесет на него… Промахнусь — и лодку расколет, как орех».
Память мальца подтвердила: Камень-Клык. Убийца лодок.
Но рыба знала. Рыба обходила камень слева, прижимаясь к берегу.
«Следовать за косяком, — понял я. — Рыба не пойдёт туда, где опасно. Она ищет безопасность. Мне нужно идти туда же».
Но как?
У меня не было вёсел. Лодка неслась по стремнине — чёрный шёлк тянул её прямо на Камень-Клык, прямо в пасть смерти.
«Раньше я пытался грести против течения. Идиот. Нельзя грести против, можно только направлять. Использовать силу реки, а не бороться с ней».
Я видел путь. Серебряная тропа вела влево, к левому берегу, в обход Камня-Клыка.
«Мне нужно повернуть лодку влево. Но как?»
Опыт Глеба-рыболова, который управлял лодкой на турнирах, подсказал: дифференциальная тяга. Чтобы повернуть нос влево, нужно создать больше тяги справа.
Но у меня не было мотора. Не было вёсел. Только руки.
«Тогда руки и будут вёслами».
Я оценил ситуацию: лодка неслась носом вперёд, зарываясь в воду. Нос был тяжёлым — в нём хлюпала вода, просачивающаяся через шов.
«Нужно изменить развесовку».
Я резко переместился назад, на корму. Моего веса хватило — нос лодки слегка приподнялся, вышел из воды. Течение изменилось — теперь вода била в днище, а не в нос. Лодка стала более управляемой.
«Теперь — тяга».
Я развернулся боком, опустил обе руки в ледяную воду с правого борта. Вода обожгла ободранные запястья новой волной боли, но я сжал зубы и начал грести.
Не размашисто. Не с силой. Коротко, часто, как работает подвесной мотор на малых оборотах. Руки двигались одновременно — загребая воду, отталкивая её назад, создавая тягу.
Течение сопротивлялось, пыталось развернуть лодку обратно, вытолкнуть на стремнину, на Камень-Клык.
Но я видел карту. Я видел путь. Я видел серебряную тропу.
И я продолжал грести.
Секунды тянулись, как часы.
Руки начали неметь от холода. Запястья кричали от боли. Плечи горели от усилия.
Но лодку крутило как надо.
Медленно. Болезненно медленно. Но — крутило.
Нос лодки начал разворачиваться влево. Сначала на градус, потом на два, на пять.
Чёрный шёлк стремнины перестал тянуть прямо. Лодка начала соскальзывать с быстрины — вбок, к серебряной тропе, к левому берегу.
Гул переката был совсем близко — я чувствовал вибрацию в днище лодки, слышал рёв воды, бьющейся о камни.
«Ещё чуть-чуть. Ещё немного влево».
Я вложил в гребки последние силы.
Лодка развернулась ещё на десять градусов.
И вдруг я почувствовал, как она поймала другое течение. Не быстрину, а боковую струю, которая шла вдоль берега, вдоль серебряной тропы.
Лодку потащило влево — мягко, но настойчиво.
Я перестал грести и замер, держась за борт, глядя на серую карту в своей голове.
Зубец тишины — Камень-Клык — проплыл справа, в двадцати метрах. Я не видел его глазами — вода скрывала его под поверхностью. Но я чувствовал его — немую, мёртвую тишину, где не было ни течения, ни рыбы, только острый камень, торчащий из дна, как клык хищника.
Лодка прошла мимо.
Гул переката начал стихать — не потому что я прошёл его (перекат был ещё впереди), а потому что я ушёл с основной стремнины, которая неслась через центр переката, разбиваясь о камни. Я ушёл на боковую протоку, где вода была спокойнее, где течение замедлялось, где берег был близко.
Серебряная стружка рыбы плыла впереди меня, ведя к безопасности.
Я следовал за ней.
Лодка неслась дальше — уже не так быстро, не так хаотично. Течение несло меня вдоль берега, к отмели, к тихой воде.
Я сидел на корме, держась за борт, и пытался дышать.
Карта в голове всё ещё была яркой, чёткой, детальной. Я видел каждый изгиб дна, каждый камень, каждую яму. Я видел, как серебряная стружка рыбы расходится — часть косяка уходит глубже, в ямы, часть остаётся на отмели.
Я видел, как впереди течение замедляется, превращаясь из чёрного шёлка в серое спокойствие.
И я видел берег — правый берег, заросший кустарником, с полосой мелководья, с илистым дном.
«Безопасность. Я почти добрался».
Но вместе с этой мыслью пришла новая волна боли.
Головная боль усилилась — из пронзительной она превратилась в невыносимую, такую, что я зажмурился, стиснул зубы, вцепился в борт так, что ногти впились в дерево.
В ушах начало звенеть — высокий, пронзительный звук, заглушающий всё остальное.
И жажда. Дикая, нестерпимая жажда, которая вспыхнула так внезапно, что я задохнулся. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, горло сжалось.
«Цена, — пронеслась мысль сквозь пелену боли. — Это цена того видения. Плата за то, что я увидел дно, путь, спасение».
Лодка замедлилась ещё больше. Течение почти исчезло. Я чувствовал, как днище начинает цепляться за дно — сначала легко, потом сильнее.
И вдруг — скрежет.
Скрежет.
Глухой, протяжный звук, который прошёл через днище лодки, через доски, прямо в мои кости.
Дно лодки чиркнуло по чему-то твёрдому — гравий, камни, песок. Лодка резко замедлилась, накренилась и застыла, наполовину в воде, наполовину на берегу.
  
Я сидел на дне этой проклятой лодки, всё ещё вцепившись в борт окровавленными руками, и не мог поверить в то, что случилось.