Верни нас, папа! Украденная семья (СИ)

Он со мной. Неприлично близко. Внутри. Проникает в каждую клеточку тела, заставляет сердце заходиться в дикой пляске.
Я сгораю вместе с ним. Ярко и дотла.
Испытываю чистое концентрированное счастье, которого никогда не знала наяву.
В очередной раз не хочу просыпаться, потому что все это закончится. Оборвется, как наши короткие отношения. Резко, с мясом, невыносимо.
По виску стекает слеза, впитывается в мокрую подушку.
  
Вместе с Данилой в мою жизнь вернулись и проклятые сны, что доводят меня до безумия.
— Ника-а-а-а, — хрипло шелестит, а тяжесть на талии становится ощутимее.
Я хочу повернуться на тесном диване, но все тело затекло и онемело, будто в капкане. Продолжая лежать на боку, я предпринимаю слабую попытку подтянуть колени к груди, чтобы скрутиться в своей любимой позе эмбриона и закрыться от всего мира. Но что-то мешает. С талии спускается мощная мужская рука, поглаживая и бесцеремонно сжимая мои бедра, а живота касается приятное тепло.
В полудреме я нехотя открываю глаза, щурясь от яркого света, и заторможено моргаю. Оценив непривычную обстановку, вспоминаю, что я не дома. События вчерашнего дня, как картинки в калейдоскопе, проносятся в сознании.
Лука, похитивший сына. Данила, неожиданно пришедший нам на помощь. Двухэтажный пустой особняк, ставший нашим временным убежищем.
Суровая реальность проникает в мозг вместе с неторопливым пробуждением.
Стоило мне поверить в сказку, как Богатырев умчался к жене брата, провел с ней ночь — и до сих пор, наверное, отсыпается там. Я не дождалась его…
Он выбрал ее. Кого угодно, только не меня.
«Некогда ему возиться с неопытными девчонками и ждать, пока ты созреешь. Понимаешь, у военных ритм жизни такой. От похода до похода надо все успеть», — пробиваются в мутный разум наставления из далекого прошлого, и мне хочется кричать от обидной несправедливости и душераздирающей боли.
— Никуль...
Я слышу тихое сонное ворчание, фокусируюсь, взмахивая влажными ресницами, а после… импульсивно опускаю руку на пепельную макушку, зарывшись пальцами в короткие жесткие волосы, ласково очерчиваю проседи на висках.
Мелкие разряды тока щекочут ладонь, пульс непроизвольно ускоряется.
Сны переплетаются с реальностью, и я не знаю, чему верить.
На мгновение отдаюсь чувствам, предвкушая, как снова пожалею об этом. Сейчас мне плевать на последствия. Доверчивая, влюбленная Колючка, которую я, казалось бы, давно в себе похоронила, спустя годы поднимает голову.
Я в приятном шоке и легкой прострации от того, что вижу Данилу у своих ног. Он неприхотливо устроился на твердом, холодном полу, аккуратно облокотился о край дивана, чтобы меня не стеснять, и обессиленно уронил голову рядом со мной. Несмотря на неудобное положение, Даня мирно спит в спартанских условиях, при этом по-хозяйски обнимая меня рукой за бедра и уткнувшись лицом в живот. Поэтому мне так жарко и… невозможно уютно с ним. Как будто он охранял мой покой всю ночь.
Надо бы оттолкнуть его и прекратить все это безумие, однако спящих не бьют, а Колючка из прошлого коварно захватывает разум и тело.
Я трепетно улыбаюсь, не сводя глаз с поверженного, беззащитного мужчины. Непривычно видеть его таким. Словно он полностью мой — и никогда не бросал.
Эмоции душат, и я пытаюсь выпустить их вместе с шумным, лихорадочным вздохом. Богатырев незамедлительно реагирует на мой всхлип, промычав что-то невнятное и пошевелившись. Вместо того чтобы отпустить, он крепче обнимает меня и целует в живот. Внутри меня прокатывается волна жара, концентрируясь где-то внизу. Тело призывно ноет, пульсирует, будто помнит этого мужчину.
Забудь, черт возьми! Ничего не было.
Я закусываю губу, когда становится особенно нестерпимо, чтобы не взвыть, как одинокая волчица, которой почудился запах своего волка.
Не мой он. Никогда не был…
Данила поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. На удивление мягко пронзаем друг друга, не раня. В уголках его глаз залегают морщины — он улыбается при виде меня так искренне, будто всю жизнь ждал меня в своей постели.
— Доброе утро, моя Колючка, — произносит он с будоражащей хрипотцой. Протягивает руку, чтобы провести пальцами по моей щеке, оставить ожоги от своих прикосновений. — Знаешь, я мечтал об этом.
— О чем? — судорожно сглатываю, когда он приподнимается, его лицо оказывается слишком близко к моему, а губы обдает горячее неровное дыхание.
— Проснуться с тобой, — и невесомо целует меня.
Потрепанный и помятый, он пахнет больницей, дорогой, сыростью и едва уловимо… женскими духами. От последнего тошнит, зато разум проясняется.
— Опять где-то накидался, Дань? — укоризненно спрашиваю, твердо прекратив наш поцелуй. Это приносит мне почти физическую боль и пронизывающий холод.
За ребрами что-то лопается, не выдержав накала, и я резко сажусь на диване, лишь бы избавиться от близости Богатырева. Вжимаюсь в мягкую обивку, чуть ли не сливаясь с ней, и подтягиваю к груди плед, которым он же меня и накрыл.
Ну зачем все это, Дань? За что ты так со мной?
Сколько можно меня мучить ложными надеждами?
Мне сложно оставаться Колючкой, когда шипы проросли внутрь и разрывают меня на части.
— Нет. — Он отворачивается и садится на пол, опершись спиной о край дивана. Согнув ноги в коленях, облокачивается о них, безвольно свесив кисти. — После свадьбы я не пью, потому что, как оказалось, веду себя под градусом как свинья, — виновато вздыхает и вдруг осекается, будто натворил что-то непоправимое.
— Почему тогда не дошел в свою спальню? Заблудился?
— А ты? — парирует он, оглянувшись.
— Может быть, мне здесь было удобно, — поджимаю губы, не желая признаваться, что полночи ждала его, пока не отключилась прямо на диване. Данила скептически прищуривается, разминая затекшие мышцы. — А что? Прохладно, воздух свежий, значит, лучше сохранюсь. Никто не потревожит, как я простодушно надеялась... Ты же утверждал, что весь первый этаж в нашем с Максом распоряжении.
— Я говорил про жилые комнаты, а гостиная — это нейтральная территория, — хитро ухмыляется. — Мне нужно было оставить себе люфт, чтобы пересекаться с тобой.
— Ты всегда мухлевал и обыгрывал меня, — смеюсь расслабленно. — Седина в бороду, а ничего не изменилось!
Мне не хватало наших пикировок. Я очень скучала по такому непринужденному общению. Только с Даней это было возможно. Он единственный принимал все подколки и дерзкие фразы. Повторял, как заведенный, что обожает мои колючки.
Когда-то я наивно полагала, что мы созданы друг для друга, но время расставило все по местам. Я оказалась совсем не той, кого он искал.
— А если серьёзно, Ника? Почему ты так и не выбрала себе комнату? — продолжает Данила, откинувшись на диван и неотрывно гипнотизируя меня теплым, обволакивающим взглядом. — Ничего не понравилось? Давай ремонт сделаем, — предлагает неожиданно. — Вместе… Так, как ты хочешь.
— Не стоит перекраивать свой дом ради нас. Мы у тебя не задержимся, Богатырев, — хмуро перебиваю его, возвращая нас обоих в реальность и проводя границу между нами.
Потухнув, будто кто-то выключил свет внутри него, он разрывает наш зрительный контакт и выпрямляется, уставившись в одну точку перед собой.
— Мой дом рядом с тобой, — выдыхает в пустоту.
— Ты не похож на того, кто бомжевал все эти десять лет, — ядовито выплевываю. Ему нечего сказать в свое оправдание, поэтому он просто молчит, понурив плечи, и я тут же остываю. — Ладно, забыли, повинную голову меч не сечет. Завтракать будешь?
— Нет, спасибо. Я не голоден, — отмахивается, почему-то вызывая у меня острое желание ещё раз до него дотронуться. Обнять. Приласкать. Подарить каплю нежности и заботы этому суровому мужчине, сотканному из стали. — Кофе выпью — и в офис. Надо срочно кое-какие материалы отсмотреть, — стискивает кулак, постукивая им по колену, и погружается в свои размышления.
  
— Я все равно что-нибудь приготовлю.