Верни нас, папа! Украденная семья (СИ)
На мгновение злость берет. Ты же сама замуж выскочила, Колючка! Через месяц после нашей ночи. Какие, черт возьми, ко мне претензии?
Но в следующую секунду меня отпускает. Пусть винит меня во всех смертных грехах, лишь бы рядом была. В моем доме. Под моей защитой.
Я привык довольствоваться малым. Мне достаточно видеть Нику, слышать ее голос и знать, что у них с Максом все в порядке. Мальчишка, в отличие от своей упрямой матери, заметно тянется ко мне. Стоит признать, это взаимно. Не могу избавиться от мысли, что он мог быть моим, если бы не роковая случайность.
Где-то там, в параллельной реальности, которой не суждено сбыться… Макс мог быть нашим с Никой общим сынишкой. Но они достались ублюдку Томичу.
«Самолет в воздухе», — мигает лаконичное сообщение от моих людей.
Скептически покосившись на часы в отделении, я недовольно качаю головой. Долго же они Луку «убеждали», однако таким амбалам отказать невозможно. Себе дороже, а он слишком любит себя, чтобы рисковать.
«Спасибо за службу. На сегодня свободны», — отвечаю так же коротко.
Можно выдохнуть, но ненадолго. Этот урод обязательно вернется. За моей Никой.
Однако я ее никому не отдам. Больше нет.
— Здравия желаю, боец! — бодро и шутливо обращаюсь к племяннику, толкая дверь в палату. — Держишься молодцом, я надеюсь?
На моем пути возникает Алиса, мило улыбается мне, хлопает ресницами и порывается обнять, а я борюсь с острым желанием отшвырнуть ее на хрен к унылой больничной стене, чтобы не мельтешила перед глазами. Не испытываю к ней прежних родственных чувств — она все убила своим поступком. Я ведь как к родной сестре к ней относился, оберегал ее и поддерживал, а теперь в душе ничего не осталось, кроме отвращения, причем к нам обоим.
— Отойди, я к Матвею, — сурово цежу сквозь зубы, чтобы слышала только она.
Не хочу пугать и огорчать моего пацана — ему и так сейчас нелегко. Но Алиска не подчиняется. С приклеенной улыбкой забирает у меня пакеты с игрушками и фруктами для маленького больного, как бы невзначай касается пальцами моей руки, проводит по побелевшим костяшкам.
— Уйди, я сказал, — рычу, схватив ее за запястье. — Не выводи из себя.
— Да что с тобой, Дань? — шипит Алиса, округляя поблескивающие от слез глаза. Сама невинность, но после той ночи я на ее игру больше не поведусь. — Чем я заслужила такое пренебрежение?
— Ты действительно не понимаешь или прикидываешься? — сильнее врезаюсь пальцами в ее руку, и она морщится от боли. — Пошла вон из палаты. Я хочу пообщаться с Матвеем наедине. Вернешься, когда позову.
— Ты меня в чем-то подозреваешь? — ахает оскорбленно. Выкручивается из моей грубой хватки, испуганно отшатывается, потирая запястье.
На миг прикрыв глаза, я шумно втягиваю носом воздух. Приторная сладость Алискиных духов отравила и уничтожила приятный аромат Ники, который я принес на себе из дома. Дико хочется бросить все, послать обязательства перед семьей к черту и эгоистично вернуться к ней.
Но я так не могу. Я должен. Я пообещал.
В конце концов, мой племянник не виноват в том, что у него непутевые родители. Он всего лишь ребёнок.
— Батя, привет! — Матвей садится на койке, машет мне здоровой левой рукой. На предплечье правой и на ноге — повязки. Выглядит пацан вполне сносно, но в глазах усталость и тоска. — Ты передал папе, что я заболел? Может быть, он хотя бы ненадолго оставит свою дурацкую службу и приедет ко мне? Или ему совсем на меня плевать?
Мы напряженно переглядывается с Алисой. Краска сходит с ее лица, губы бледнеют и дрожат, от игривости не остается ни следа. Мы договорились не открывать Матвею правду об отце, но лгать убедительно с каждым днем все сложнее.
Гнетущая пауза затягивается. Мальчишка обиженно надувает губы, опускает голову и шмыгает носом. В этот момент он так похож на своего папку-оболтуса, что скулы сводит. Старшего я с детства опекал, а теперь возле младшего коршуном кружу. Будто мне его передали по наследству. Кажется, что из этого замкнутого круга выхода нет.
— Вы пока пообщайтесь, а я… — лепечет Алиса и пятится к двери, судорожно придумывая повод уйти. — Я воды принесу.
Она выскальзывает из палаты, как тень, лишь бы не объяснять ничего сыну и не отвечать на его неудобные вопросы. Как всегда, перекладывает этот сложный разговор на мои плечи. Настоящая кукушка, а не мать. Но, если честно, в ее отсутствие мне становится легче и дышится свободнее.
Я мягко улыбаюсь племяннику, который поглядывает на меня исподлобья, и, подвинув стул, сажусь рядом с ним.
— Матвей, ты же знаешь, что твой отец — военный, — начинаю осторожно, взяв его за руку. Бережно сжимаю ладошку в своих огромных лапах, поглаживаю тонкие детские пальчики, краем глаза изучаю повязки. — Когда у него важная миссия, он не может отлучиться. Это не значит, что ему плевать.
Важная миссия, мать его за ногу! Самому противно от собственной лжи.
Свят и службу просрал, и звание, и все, что я для него сделал. Перечеркнул одним махом. Теперь единственная его боевая задача — не сесть за решетку. Судя по тому, что с ним так долго и категорически не позволяют связаться, она обречена на провал.
— Я хочу, чтобы он уволился и всегда был дома, как ты, — неожиданно заявляет Матвей, вздернув подбородок.
Как я….
Он даже не подозревает, как близок к истине. Жизнь ничему не научила моего брата, а карма настигла его спустя годы.
— К этому все и идет, — вздыхаю, стараясь говорить обтекаемо. — Но твоему отцу нужно время.
Какой именно срок — прямо сейчас решает военный суд. Но Матвею об этом знать необязательно. Для него Свят останется героем, как и для нашей матери. Я — неуправляемый, норовистый старший брат, а он — надежда и будущее семьи. Так было всегда. В итоге, мы оба сломали свои жизни.
— Хорошо, я подожду. Если ты говоришь, значит, так и есть, — уверенно кивает Матвей. Откидывается на спинку койки, но руку не отнимает. Ему спокойнее и не так больно, пока я его держу. — Батя, ты же мне никогда не врешь, да?
— Так точно, — выдавливаю из себя, сцепив зубы, и снова опускаю глаза на повязки. — Расскажи, боец, как ты обжегся?
— Не помню толком. Испугался, — нервно покачивает забинтованной ногой. — Я хотел маме помочь.
— Похвально, но в следующий раз будь осторожнее.
Я поднимаюсь, чтобы уйти, но чувствую, как маленькие пальчики врезаются в мою ладонь. Матвей царапает меня, как котенок, и не отпускает.
— Вы с мамой поругались, — не спрашивает, а утверждает.
Он у меня пацан внимательный и сам все понял.
— Почему ты так решил?
— Ты больше не бываешь у нас в гостях… Даже сегодня не приехал, — с оттенком обиды.
— Я же здесь, — улыбаюсь, погладив его по взъерошенной макушке. — Просто у меня дела, работа, своя жизнь…
— А семья?
— Хотелось бы, — признаюсь на слабом выдохе, вспоминая Нику и Макса, которые сейчас ужинают в моем доме. Хозяйничают на кухне, ждут меня, как будто и правда принадлежат мне. А я — им. Иллюзия семьи греет душу, хоть и может испариться в любой момент.
— Мама говорит, если у тебя кто-то появится, тогда ты вообще о нас забудешь, — огорченно вздыхает Матвей, убирая руку. — Ни папы у меня не будет, ни дяди. Сирота-а-а-а, — тянет с грустью.
Скрипнув зубами, я проглатываю жесткие ругательства в адрес Алисы. Ясно, что ее беспокоит, пока сын в больнице. Моя гребаная личная жизнь. Которая не должна ее касаться.
— Неправда, у тебя есть мать. Ну, а я всегда рядом, даже когда ты меня не видишь, — подмигиваю ему заговорщически.
Это не пустые слова — в их доме давно работает видеонаблюдение, и в случае чего я в любой момент могу проверить записи. Разумеется, я никогда этим не злоупотреблял. Семья брата для меня неприкосновенна. Однако… пришло время нарушить принцип.
Установкой камер занималась моя фирма по просьбе Свята, но Алиса не в курсе, где они и что снимают. Не моя прихоть, а твердое условие брата — по долгу службы он часто и надолго уходил в море, поэтому хотел на расстоянии присматривать за домом. Тогда я воспринял его желание следить за женой как элементарную заботу, но сейчас иначе взглянул на их отношения. После выходки Алисы я могу предположить, что причина гораздо прозаичнее — Свят не доверял ей. И не зря…