Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения
И все же «Журналь де Пари» не вполне удовлетворял требовательную парижскую публику, которая постоянно охотилась за самой острой и самой актуальной информацией. Для того чтобы узнать, сколько будут стоить завтра акции Индийской компании, каковы шансы того или иного министра сохранить свой пост, а той или иной комической оперы — добиться успеха у публики, приходилось обращаться не к прессе, а к самим «нувеллистам» — «делателям новостей». Среди них попадались мелкие рантье, чиновники — обладатели какой-нибудь синекуры, священники без прихода, щелкоперы, состоявшие при той или иной важной персоне, отставные военные. «Нувеллисты», главный талант которых заключался в способности разузнавать то, что еще не известно остальным, больше говорили, чем писали, и вокруг них постоянно толпились люди, старавшиеся не упустить ни одной «горячей» новости. Литературные критики собирались в кафе «Прокоп» рядом с театром «Комеди Франсез», у «Лорана» на улице Дофина, в «Парнасе» на набережной Эколь. Старые вояки, мечтавшие о высадке в Англии и обсуждавшие служебное продвижение своих товарищей по оружию, обменивались новостями под сенью вязов Люксембургского сада. Один из самых известных «нувеллистов» — Жоашен Александр Метра, расположившись на Террасе фейянов в северной части сада Тюильри в окружении постоянных слушателей, целыми днями веско рассуждал о том, что вычитал из газет или услышал от знакомых. Постепенно он приобрел такое влияние, что испанский посол маркиз Аранда и министр иностранных дел Франции граф де Верженн специально посылали к нему своих секретарей, чтобы сообщить публике ту информацию, которую они желали предать гласности.
Нувеллисты. Офорт Г. де Сент-Обена
Завсегдатаи Пале-Руаяля роились в ожидании новостей вокруг знаменитого «краковского дерева» — каштана, по преданию посаженного Генрихом III в 1574 г. после бегства из Кракова, где он около года сидел на троне польских королей. Но существует гипотеза, согласно которой «краковское дерево» было обязано своим именем глаголу craquer, одно из значений которого — пересказывать небылицы. В 1781 г. этот каштан вырубили при разбивке нового сада. Карамзин вспоминал о нем в «Письмах русского путешественника»:
Славное краковское дерево, как царь, возвышалось между другими; в непроницаемой тени его собирались наши старые политики и, сидя кругом за чашею лимонада на деревянном канапе, сообщали друг другу газетные тайны, глубокие знания, остроумные догадки. Молодые люди приходили слушать их, чтобы после к своим родственникам в провинциях написать: «Такой-то король скоро объявит войну такому-то государю. Новость несомнительная! Мы слышали ее под ветвями краковского дерева».
В дождь публика перебиралась из-под «краковского дерева» в «Кафе де Фуа», которое поначалу находилось на улице Ришелье, а с 1784 г. обосновалось в галерее Монпансье под аркадами Пале-Руаяля. У «Кафе де Фуа» немедленно появился конкурент: в 1783 г. в галерее Божоле открылось кафе «Каво», переманившее к себе наиболее политизированную часть клиентуры. Таким образом, в 1780-е годы галереи и аллеи Пале-Руаяля служили подобием политического клуба, причем очень влиятельного. Современники сравнивали его иногда с британской Палатой общин и с нидерландскими Генеральными штатами, хотя в этом, конечно, была известная доля преувеличения. Тем не менее по своему значению для формирования общественных настроений устная передача новостей в те времена ничуть не уступала рукописному или печатному способу их распространения.
Кафе «Прокоп». Эстамп. XVII в.
Краковское дерево. Эстамп 1760 г.
На подписи под этой карикатурой перечислены типы, в существование которых трудно поверить: добропорядочный кабатчик, совестливый торговец, честный барышник, рассудительный поэт, нежеманный аббат, скромный щеголь, никогда не оступающаяся танцовщица, благонравная служанка из Шампани, состоятельный гасконец, прозорливый астролог, неприхотливый художник, непьющий музыкант, безотказный и учтивый казначей, непредвзятые нувеллисты, искусный и при этом не задирающий нос архитектор, чурающийся изготовления подделок гравер, девушки, способные хранить дружбу, прилежный в учебе школяр, невороватый домоправитель.
Кафе «Каво». Эстамп. XVIII в.
Мнение парижской публики о том или ином персонаже отнюдь не отличалось постоянством. Иногда этот флюгер поворачивался медленно: понадобилось почти десятилетие, чтобы всеобщее обожание, окружавшее юную дофину Марию Антуанетту в день ее первого официального въезда в Париж 8 июня 1773 г., превратилось в злобную ненависть и потоки ядовитой клеветы по ее адресу. В других случаях это происходило значительно быстрее: в декабре 1775 г. парижане единодушно превозносили достоинства графа де Сен-Жермена, назначенного военным министром, считая его образцом добродетели (не путать с известным алхимиком и оккультистом, упомянутым в «Пиковой даме» Пушкина!), а двадцать месяцев спустя они столь же дружно принялись проклинать его, упрекая в связях с пруссаками, дурном отношении к французской армии и т. п. Враждебная министру и его покровителям, Тюрго и Мальзербу, «партия» герцога де Броя, используя слухи и сплетни, быстро развернула общественное мнение в противоположную сторону.
«Общественное мнение» как категория политической культуры было прямым порождением века Просвещения. Во-первых, именно просветители изобрели в разных языках само это выражение (opinion publique, public opinion, öffentliche Meinung). Во-вторых, именно во второй половине XVIII столетия феномен, названный «общественным мнением», превратился в мощный интеллектуальный и политический инструмент. Столица Франции стала той кузницей, в которой этот инструмент выковывался наиболее активно, поскольку «угли» там разогревались особенно быстро.
Первыми возможности этого инструмента в полной мере осознали литераторы. Вольтер так настойчиво апеллировал к разуму своих читателей и возбуждал их эмоции по самым разным вопросам, от театральных баталий до кампаний за пересмотр судебных приговоров Каласу и Ла Барру, что вся его литературная и публицистическая деятельность может рассматриваться как попытка формирования общественного мнения. В то же время и сам Вольтер, и многие другие писатели и драматурги — в частности, Мармонтель, Бомарше и Лагарп, — научились эффективно добиваться поддержки публики, чтобы обеспечить благожелательный прием собственным произведениям. Они умели вовремя возбудить читательский интерес и настроить его на определенную волну. В театрах, которые играли тогда огромную роль в жизни общества, действовали организованные группы клакеров — их нанимали для оваций или освистывания спектакля, чтобы создать впечатление успеха или провала. О безусловном успехе постановки можно было говорить лишь в том случае, если свист и ропот перекрывался аплодисментами.
В кафе. Офорт Ф. Ж. Лутербура. 1783 г.
Жители французской столицы пользовались репутацией язвительных насмешников. «Здесь не проходит ни одного события без того, чтобы насмешливый народ не запечатлел его каким-нибудь водевилем. Его ум всегда склонен к эпиграммам; он отвечает сарказмами на все полезное, что ему предлагают», — писал Мерсье. И действительно, по Парижу все время циркулировали злободневные сатирические куплеты, задиристые песенки, эпиграммы, карикатуры. Довольно точным индикатором настроений парижан были рукописные листовки, которые развешивались по ночам в разных уголках города. Особенно часто они появлялись вокруг главного рынка и у моста Сен-Мишель — их приклеивали к стенам домов хлебным мякишем. Каждое событие, будь то продовольственный кризис или конфликт короля с парламентом, немедленно сопровождалось появлением этих листочков, все содержание которых сводилось зачастую к игре слов или к забавной картинке.
