Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения
В средневековой Франции производитель хлеба поначалу назывался talmellier, от франкского tarewamelo — «пшеничная мука». Слово boulanger (булочник), появившееся в XIII в., но получившее широкое распространение позднее, восходило к слову bolengarius, обозначавшему на средневековой латыни того, кто выпекает круглый хлеб. Удлиненную форму хлеб приобрел лишь в XVII в. Корпорация булочников оформилась в 1268 г., а ее последний регламент был утвержден в 1746 г. В соответствии с ним мастером-булочником мог стать человек не младше 22 лет, непременно исповедующий католичество. Соискатель патента обязан был получить в полиции сертификат о своей благонадежности и иметь справку о том, что он не страдает болезнями, передающимися контактным путем. Он должен был пройти трехлетнее ученичество, еще три года проработать подмастерьем и, наконец, представить на суд гильдии образец своего мастерства, «превратив в хлебные изделия и различные сорта хлеба три сетье муки».
Мастерская булочника (пекарня). Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.
Если большинство корпораций предоставляли «своим» льготные условия обучения, то парижские книгоиздатели и книготорговцы шли иным путем: они превратили ученичество в формальность, обусловленную уплатой пошлины. Конечно, это не значит, что двери в гильдию были открыты для каждого, кто располагал средствами, однако именно так в свое время взошла звезда одного из самых известных парижских издателей того времени — Шарля Жозефа Панкука. Решив перебраться в столицу и сделать карьеру в книжном деле, этот лилльский коммерсант заручился поддержкой всесильного директора Королевской палаты книгопечатания и книготорговли Мальзерба и по его протекции номинально поступил в обучение к издателю «Энциклопедии» Андре Франсуа Ле Бретону. Фиктивный контракт об учебе был заключен 26 августа 1762 г., но уже 2 сентября Панкук был принят в мастера, уплатив, помимо стоимости патента, дополнительные 400 ливров за «сокращение срока ученичества».
Во второй половине столетия парижская гильдия книгоиздателей и книготорговцев заботилась не столько о закреплении за своими членами исключительного права продажи печатной продукции, сколько о распределении функций между 36 издателями-книготорговцами и обычными книготорговцами — хозяевами книжных лавок, занимавшимися только сбытом, но не производством книг. К числу последних относились, например, Жозеф Мерлен и Пьер Прюданс Брюне, специализировавшиеся на нелегальном ввозе во Францию «философических» книг, изданных за границей. Существование таких книгопродавцев позволяло корпорации выстраивать гибкую политику и обходить некоторые цензурные препоны. Так, в 1781 г. гильдия добилась негласного разрешения на ввоз и распространение формально запрещенной во Франции «Истории обеих Индий» аббата Рейналя. Книги, привезенные из-за границы, складировались в самом центре столицы (на чердаках Пале-Руаяля) и так ловко развозились по книжным лавкам, что ни власти, ни крупные издатели, финансировавшие эту коммерческую операцию — Ступ и тот же Панкук, — не были скомпрометированы.
Государство активно использовало корпоративную систему для пополнения казны. Так, королевский эдикт 1765 г. создал в гильдии цирюльников, парикмахеров и банщиков 34 новых места для мастеров. Каждое стоило 1800 ливров, так что общий доход казны только от этой операции составил 61 200 ливров. Случалось, гильдии делали королю и щедрые подарки. Например, в 1759 г. «шесть корпораций» преподнесли королю 514 тыс. ливров, а два года спустя дали еще 700 тыс. на постройку 74-пушечного линейного корабля.
Некоторую угрозу корпоративному единству представляли специалисты «высокого полета», особенно из числа тех, кто работал в сфере производства предметов роскоши. Первый потребитель этой продукции — король — не слишком считался с уставами гильдий и часто предоставлял тем или иным ремесленникам различные льготы. Так, неслыханными привилегиями (в том числе и в подготовке учеников) пользовались мастера королевской мануфактуры Гобеленов (названа по фамилии семейства парижских ткачей и красильщиков, у которого было выкуплено для нее помещение) и ювелиры Большой галереи Лувра. Более четверти всех парижских ювелиров вообще не подлежали контролю со стороны своей жюранды. Такие выдающиеся мастера золотых дел, как Тома Жермен или Никола Бенье, чувствовали себя защищенными от зависти собратьев по ремеслу, поскольку их изделия прямиком отправлялись в Версаль или отсылались во дворцы других европейских монархов. Жаку Рётье — ученику Бенье и его зятю — в 1772 г. даже было пожаловано дворянское звание! Там, где начиналось высокое искусство, полномочия жюранд обычно заканчивались: они могли контролировать лишь обычных мастеров.
Ремесленники, трудившиеся нелегально, без официального статуса, также представляли собой угрозу монополии корпораций. Если такого надомника накрывала полиция, он мог очутиться в тюрьме и лишиться всех орудий своего труда. Правда, иногда гильдии довольствовались тем, что налагали на нарушителя штраф, а в отдельных случаях даже соглашались принять его в свои ряды — при условии выплаты полной стоимости мастерского патента. Однако эти надомные работники были слишком бедны, чтобы вступать в гильдию. Впрочем, мастера сами порой нарушали устав и тайком нанимали «левых» помощников: их труд оплачивался гораздо ниже, чем труд официальных подмастерьев. В 1767 г. одна из парижских вышивальщиц, получив большой заказ на отделку гвардейских мундиров, привлекла к его исполнению нескольких «посторонних» работниц. Когда дело открылось, синдики ее гильдии пожаловались в полицию, сформулировав претензии к нарушительнице следующим образом: «Эта вдова отдала предпочтение чужакам перед мастерами своей гильдии не столько по причине недостатка в последних, сколько из желания заработать на своем предприятии побольше денег: она наняла людей, труд которых обходится дешевле, поскольку они не платят государству за место в гильдии».
Конкуренция такого рода считалась недобросовестной, поскольку ремесленники, не входившие в состав гильдий, не платили за патенты, не вносили корпоративных взносов, не контролировались жюрандами и работали в таких местах, куда синдики попросту не имели доступа. К примеру, целая группа подпольных сапожников на протяжении многих лет укрывалась за стенами командорства ордена Иоанна Латеранского (Сен-Жан-де-Латран), расположенного на левом берегу Сены. Приют ремесленникам-нелегалам давали аббатство Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу, приорат Сен-Дени-де-ла-Шарт на острове Сите, приорат Сен-Мартен-де-Шан на правом берегу. Вне корпоративной системы находились практически все мастеровые Сент-Антуанского предместья, поскольку этот квартал был включен в черту города довольно поздно. Жюранды боролись с «неправильными» мастерами как могли. Так, в 1743 г. мебельщикам удалось добиться запрета на использование городских перевозчиков для доставки в центр столицы изделий, изготовленных в Сент-Антуанском предместье: заказчикам, обращавшимся к тамошним мастерам, приходилось самим заниматься перевозкой диванов и кресел. Но то был временный успех гильдии, медленно, но неуклонно утрачивавшей контроль за рынком.
Торговка яблоками. Художник Э. Бушардон. Середина XVIII в.
К концу Старого порядка ремесленным и торговым корпорациям становилось все труднее защищать свои привилегии, ибо сами они состояли из слишком разнородных элементов, интересы которых все чаще входили в противоречие друг с другом. За общим фасадом скрывалось колоссальное имущественное неравенство. Так, Жан Рампоно в 1784 г. смог продать свой знаменитый трактир на улице Сен-Лазар за 16 825 ливров, тогда как его более скромный конкурент с улицы Кокнар (ныне улица Ламартина) получил от продажи своего заведения лишь 981 ливр. Лавка бочара на улице Монмартр в 1782 г. стоила 6000 ливров, а галантерейный магазинчик на улице Бу-дю-Монд (ныне улица Леопольда Беллана) и бакалея на улице Монмартр оценивались в два раза дешевле. Стоимость маленьких бакалейных, гончарных или бумажных лавок в предместье Пуассоньер не превышала в 1784 г. 1180 ливров, зато булочные в предместье Сен-Марсо накануне революции уходили за 5–6 тысяч, а большие запасы муки и дров и вовсе могли утроить эту цену.
