Нахальное минирование (СИ)

 
Николай Берг
 
Нахальное минирование
  
Лейтенант Еськов, танкист
 
От танка пахло нагретым металлом, свежей краской и бензином.
А от пигалицы, грозно стоявшей прямо на дороге, пахло неприятностями, кровью и йодоформом, или чем там еще эти живорезы поливают все подряд. И лейтенант Димка Еськов, грозно и ловко выскочивший из башенного люка своей боевой машины, чтобы разобраться с теми, кто препятствует выполнению боевой задачи, к стыду своему – растерялся.
  
Он рассчитывал, что эта замурзанная девчонка напугается одного только его вида, но – не срослось. Она как стояла перед танком, широко расставив ноги в тяжелых пыльных сапогах, – так и продолжала стоять. Неколебимо, словно памятник. Очень маленький памятник, с виду хрупкий, но Димке она показалась гранитным противотанковым надолбом.
Положение спас командир второго Т–26, сумрачный и молчаливый лейтенант Богатырев. Димка знал его плохо, откуда – то родом с юга, имя странное – Харун, да в придачу свинину не любит. Не то что не ест вообще, а – не любит. Если на обед свинина – то свою мясную порцию сослуживцам отдает. Странный, в общем, но танк знает и в бою, как Еськов успел убедиться, толковый.
Харун грохотнул сапогами по броне своей машины, вставшей вплотную к командирской, и тяжело спрыгнул на дорогу. Понятно, ноги затекли от марша, не вполне слушаются.
– Девушка, не стой перед танком, наехать может, плохо будет! – распевно начал Богатырев, похлопывая себя прихваченными по привычке сигнальными флажками по голенищу сапога. Он был сильно старше Еськова и при виде женщин вел себя спокойно и не тушуясь, чему Димка чуточку завидовал. Сам он не то чтобы робел при общении с противоположным полом, но как-то терялся.
Пигалица тон не приняла, но немного успокоилась и привычно огрызнулась:
– Не девушка вам тут, а санинструктор Левченко! У меня – раненый командир, требую эвакуировать его в медсанбат!
Требует она! Виданное дело! Нос не дорос требовать-то у боевого командира! Димка быстро огляделся. Увидел на обочине дороги телегу, вроде кто-то там полусидел, тягловая лошадь лежала почему-то, а не стояла, и рядом с кобылой возился ездовой, судя по его затрапезному виду и нестроевой осанке.
Как ни странно, дорога была совершенно пустынна, ни беженцев не видно, ни отступающих огрызков разгромленных частей, что было привычным уже. Даже и намусорено мало, ни бумажек, ни тряпок. Так-то отходившие в тыл выкидывали все лишнее, тяжело таскать на себе, даже брошенные противогазы попадались, не то что тряпки.
– У нас – приказ! – веско сказал Еськов и посмотрел на себя как бы со стороны – хорошо ли получилось.
– И у меня! Везли командира в медсанбат, а лошадь померла!
– А мы тут при чем? – удивился Димка и разозлился на себя, что как-то по-мальчишески это прозвучало. Еще бы не хватало петуха пустить фальцетом!
– Больше тут никого нет, а раненого надо эвакуировать! – безапелляционно заявила девчонка-санинструктор. Еськов попытался вспомнить, что там полагается делать, когда имеешь приказ, а тебе всучивают раненого, но то ли в училище этому не учили, то ли прозевал науку. С одной стороны, надо бы эту пигалицу отогнать, ну то есть отодвинуть и продолжить движение, с другой – девчонка говорила так уверенно и так твердо стояла на своем, что Димка засомневался. Если что и было твердо вколочено в армии, так это то, что команды, отданные уверенным тоном, – надо исполнять! Потому как если человек командует – значит уполномочен! Но это человек, а тут – девушка!
При том вот так вот подчиниться незнакомой девахе просто не давало даже обычное мужское самолюбие, которое у лейтенанта имелось. Подавил желание почесать в затылке и сделал то, что предписывалось по уставам – решил провести разведку, для чего выдвинулся силами до одного лейтенанта, то есть себя, к телеге.
Раненый был плох, это было сразу видно. Сильно рваная гимнастерка, под ней вся грудь в бинтах. Петлички саперные, со шпалой. Капитан, не кот чихнул! Еськов подтянулся, приветствовал, как полагается. Капитан для молодого лейтенанта был серьезной фигурой. Да собственно, с командиром роты, капитаном Трофимовым, Димка и общался, в более высокие эмпиреи, где обитали майоры и полковники, и не заглянуть было.
– Капитан Николаев! – тихо прошелестел в ответ раненый и закашлялся. Вяло и как-то уже привычно обтер тряпочкой кровь с губ.
– Ваша сопровождающая требует вас эвакуировать, а у меня приказ, – доложил Еськов озадаченно.
– Какой приказ? – спросил раненый.
Еськов замялся. Во-первых, не был уверен, что должен докладывать об этом первому встречному, во-вторых, отданный приказ был не вполне по-уставному отдан и потому лейтенант не знал – можно ли сказать, что «хоть сдохнуть, но немцев задержать на этой дороге до ночи!». Ротный, запаренный и взвинченный, именно так и выразился. Димка решил, что, в конце концов, секрета особого тут нет, а капитан-сапер все-таки старший по званию. И аккуратно сообщил тому, что выдвигается силами до трех танков по этой дороге, имея целью воспретить частям немецкой армии продвижение по этому направлению. Собственно три танка – это звучало грозно, сам лейтенант не без оснований считал, что третья машина – старый, как дедовы валенки, пулеметный БТ–2, бывший до войны учебным и немало претерпевший от обучаемых, как бы не вполне танк. Как говаривал комвзвода – раз Сашка Бирюков: «Танк без пушки – деньги на ветер!»
И Димка, в общем, был полностью солидарен с этим мнением. Но это все была лирика, потому свои мысли Еськов придержал при себе.
 
Капитан Николаев, сапер
 
Этот ясный теплый день не порадовал прямо с утра, когда пришлось выслушать незаслуженную выволочку от командира полка, и потом все шло только хуже и хуже. И самое паршивое – ничего хорошего впереди не светило. Стоявший перед телегой мальчишка-лейтенант только подтвердил опасения. По всему выходило, что скоро по этой дороге попрет стальная гусеница гитлеровских войск. И потому настроение и до того плохое, стало хуже некуда.
Умирать капитану очень не хотелось, а других вариантов как-то и не было. Потому как приказать этому пареньку, чтобы тот выделил из своего мизерного войска самобеглую гусеничную телегу, которая доставит раненое тело в медсанбат или куда еще к медикам, в принципе было возможно. Николаев знал, что он умеет убедительно приказывать, люди его слушались. Только вот смысла не было в том никакого, потому как этот паренек в шлемофоне ни двумя своими бронированными коробочками, ни даже тремя, немецкого удара не остановит. Силы несопоставимы. И догонят германцы в два счета. А что такое немцы в нашем медсанбате капитан уже разок видел, и очень бы хотел больше такового не видеть никогда.
Лютость, с которой цивилизованные европейцы обошлись с беспомощными ранеными и медичками, потрясла капитана до глубины души. Мертвых мужчин из персонала там было человек десять, да и то больше санитары, а вот женских трупов всех возрастов снесли тогда саперы в общую могилу семьдесят два, да добитых раненых под сотню. Не просто убитых, а видно было, что повеселились культуртрегеры, поизмывались над беспомощными и безоружными. Чтобы не выть от бесполезного бешенства, капитан старался думать об отвлеченном, например – куда остальные медики подевались, по штату их должно было быть двести пятьдесят три человека.
Но не очень помогало, особенно когда мимо него пронесли замотанную в окровавленную простыню то ли медсестричку, то ли докторицу, которая голой валялась на въезде, бесстыже распластанной, с изуродованным лицом и странно перекошенными грудями, которые, похоже, попробовали весельчаки отрезать, да не задалось, перемазали только труп кровищей. Он узнал тело по запомнившимся светлым кудряшкам. А когда на секунду представил, что с его женой могли бы так же поступить – аж зубами захрустел. Хорошо еще, что дочка маленькая совсем, и пока врача Николаеву в армию призвать не могут. Но понимание того, что тут на войне человечности места нет, вошло в сознание капитану, и теперь он чувствовал себя иначе, чем когда был гражданским инженером.