Танец смерти (ЛП)

Несмотря ни на что, я сдаюсь.
— Она пыталась меня убить, — говорю я небрежно. Снимаю невидимую пылинку с рукава. — Мы это уже уладили.
К сожалению, его недоуменный вид говорит о том, что он эту тему не оставит, как я надеялся.
— Как ей вообще это удалось? Нанять кого-то, чтобы убить — это же нарушение Закона о Проклятии забвения.
— Диззи предложила свою кандидатуру.
  
К моему удивлению, Александр разражается смехом. Хватая бутылку водки, охлаждающуюся во льду, он наливает себе свежую порцию, все еще тихо посмеиваясь.
— Что тут смешного? — шиплю я сквозь зубы.
Его взгляд, полный веселья, встречается с моим.
— Любимый слуга идолопоклонства, преданный дважды. Должно быть неприятно.
Я прикусываю зубами щеку и отвожу взгляд. Александр прав, это действительно неприятно. Осознание, что горстка моих последователей вступила в сговор против меня, было ударом по самолюбию.
А затем участие Мерси…
У меня бывали дни получше.
— Это всё уже позади, — отмахиваюсь я.
Александр медленно перестает смеяться, его лицо становится серьезным, пока он изучает меня поверх своего стакана, делая медленный глоток водки.
— Почему ты продолжаешь доверять ей после всего?
Мелодия электронной музыки окутывает нас, покусывая внутреннюю сторону губы. Играю с каплями конденсата на своем бокале. Избегаю его допрашивающего взгляда. Делаю глоток.
Наконец, мой уклончивый взгляд скользит к нему.
— Я и не доверяю, — говорю я. Глубоко вздыхаю, постукиваю пальцем по столу и снова отвожу взгляд. В конце концов, я снова фокусируюсь на Александре. — Но разве это имеет значение? Теперь даже боги не смогут удержать меня от нее.
48
—
МЕРСИ
— И ты действительно решилась согласиться на этот недоработанный план Диззи? — спрашивает Джемини, уголок его губ приподнимается в легкой усмешке, пока он протягивает мне один из двух приготовленных для нас «грязных мартини».
Я громко фыркаю, но принимаю бокал и делаю глоток. Когда Вольфганг сказал, что уходит к Александру, я подумала, что мне тоже стоит куда-нибудь выбраться.
Стены Поместья Правитии начинают казаться тесными и удушающими, в каждом уголке мне мерещится какое-то воспоминание, связанное с Вольфгангом. Теперь же на всех них лежит огромное черное пятно, словно ядовитая краска, напоминающая о моем предательстве.
Так что я появилась в доме Джемини без предупреждения.
— У меня тогда был непростой период, — отвечаю я строго, ставя бокал на подстаканник на большом стеклянном кофейном столике.
Я устраиваюсь на красном кожаном диване, опираясь на левый бок, закидываю ногу на ногу и прислоняю висок к указательному и большому пальцу. Замолчав, я смотрю на панорамные окна от пола до потолка в гостиной. Владения Джемини выходят на гавань и его казино, занимая весь утес; это единственный дом на много миль вокруг.
— И это уже после того, как Оракул подтвердила то, о чем мы с Тинни и так догадывались? — он смеется, задавая вопрос. Делает долгий глоток своего мартини, прежде чем поставить его на столик и театрально плюхнуться рядом со мной.
— Я не знаю, о чем думала, — бормочу я, не отрывая взгляда от мерцающих огней Пандемониума и не представляя, как отвечать на расспросы Джемини.
Теперь, оглядываясь назад, все кажется лихрадочным кошмаром. Сюрреалистичным и нереальным.
Вольфганг не дал мне ни единой причины ему не доверять. Скорее уж наоборот, если быть честной, и вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, я выбрала наихудшее из возможных решений.
А была ли изначально вообще какая-то проблема?
— Безжалостная малышка, — напевает Джемини.
Нехотя я перевожу на него взгляд. Он развернулся ко мне, зеркально повторяя мою позу: голова лежит на ладони, а на лице растянута идиотская ухмылка. Его волосы сегодня светло-желтые. Они сочетаются с вязаным топом, заправленным в широкие твидовые брюки.
— Он мне не доверяет, — бормочу я, выпрямляясь и теребя руки.
— Разве можно его винить?
— Джемини! — восклицаю я в досаде. — Ты не помогаешь.
Его брови взлетают от удивления, наверняка из-за моей несвойственной вспышки. Рука опускается на диван; он склоняет голову набок, прищуривается.
— Чтоб боги покарали, — медленно произносит он, указывая на меня пальцем. — Тебе не всё равно.
Я громко вздыхаю, наклоняюсь и делаю большой глоток из бокала.
— Конечно, не всё равно.
— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — размышляет он вслух, глядя в окно.
Чувствуя беспокойство, я встаю и начинаю ходить взад-вперёд.
— Я способна испытывать привязанность.
Джемини становится серьёзен. Его глаза следят за моими нервными движениями.
— Не в такой степени.
Я останавливаюсь, ловлю его взгляд, с усилием сглатываю.
— Что мне делать? — из-за собственной дрожи голосе, хочется распахнуть раздвижные двери на балконе и броситься с утёса в гавань.
— Ты пыталась извиниться?
Мне хочется взвыть. Снова начинаю ходить.
— Я уже извинялась, говорила же.
Джемини издаёт насмешливый вздох, тянется за бокалом. Сделав глоток, пригвождает меня пронзительным взглядом, один глаз которого голубой, а другой зеленый.
— Ты пыталась извиниться, когда у твоих ног не лежало обезображенное тело его бывшей сотрудницы?
Я размахиваю руками, кулаки сжимаются сами собой.
— Какая разница? — щеки пылают, грудь вздымается от возмущения.
Джемини усмехается. Растягивается на диване, заложив руки за голову, — будто мы беседуем о погоде за послеобеденным чаем.
— О, Мерси, ты не знаешь ничего о жизни. Только о делах мёртвых, не так ли?
— Джем… я тебя покалечу, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Говори прямо.
Его глаза искрятся.
— Я слишком хорош собой, чтобы меня калечить, дорогая.
Моя рука непроизвольно тянется к кинжалу и Джемини разражается смехом. Выпрямляется, поднимает ладони в знак капитуляции.
— Ладно, ладно, — он похлопывает по дивану рядом с собой. — Садись. Ты меня нервируешь.
Мои плечи бессильно опускаются. Я подчиняюсь.
Пока я сажусь, моё внимание привлекает приглушённый звук из коридора позади. Обернувшись, не вижу ничего, лишь стены, которые уставлены разномастными рамками и безделушками.
— Что это был за звук? — спрашиваю с недоумением.
Джемини смотрит на меня в замешательстве.
— Звук? Наверное, ветер, — бормочет он, вскакивая на ноги. — Давай включим музыку, а? Чтобы развеять твоё мрачное настроение.
Он бросает мне через плечо ухмылку, покачивает бёдрами, ставит пластинку и аккуратно опускает иглу. Когда комната наполняется музыкой, он удовлетворённо вздыхает:
— Вот, уже лучше.
Садится обратно, вновь сосредотачивает внимание на мне, и я ёжусь на своём месте.
Он продолжает разговор ровно с того места, где мы остановились.
— То, что нужно Вольфгангу от тебя, — это искренность, — говорит он чересчур серьёзно.
— Я была искренней, — огрызаюсь я.
Джемини быстро закатывает глаза.
— Если ты будешь отвергать любой мой совет, дорогая, я лучше поберегу дыхание.
Сердце замирает. Это снова чувство сожаления?
— Пожалуйста, — настаиваю я, беря его руку в свои.
Джемини замолкает и смотрит на наши соединенные руки, будто никогда не видел, чтобы я намеренно инициировала физический контакт. Когда его взгляд скользит обратно вверх, его улыбка становится самодовольной.
— А Вольфи тебя здорово потрепал.
Я отшвыриваю его руку и скрещиваю руки в знак протеста, не говорю ни слова.
  
Смех Джемини медленно стихает, его выражение становится задумчивым.
— Я могу сказать тебе одно и то же шестью миллионами способов, дорогая, но смысл всегда будет один, — он пригвождает меня взглядом. — Твое извинение должно идти от всего сердца.
—