Танец смерти (ЛП)

— Да, — отвечаю я.
Вольфганг фыркает и начинает подниматься, но я останавливаю его, хватая его руки в свои, теперь стоя на коленях между его ступнями.
— Я никогда раньше не чувствовала подобного, Вольфганг. Ты… ты сводишь меня с ума. Ты лишил меня защиты и заставил… заботиться о ком-то, кроме себя. Чтобы довериться тебе, Вольфганг, — настаиваю я, и голос дрожит, — я должна вложить свое сердце в твои руки и верить, что ты не повредишь его… довериться, что ты не сожмешь его в кулаке, не раздавишь и не обескровишь до смерти, — еще одна слеза скатывается. — Я не могла вынести эту мысль. Не смогла бы вынести такой агонии.
  
Вольфганг молчит. Мои руки все еще сжимают его.
— И что же заставило тебя передумать, моя погибель? — тихо спрашивает он, его взгляд изучает мое лицо.
Я давлюсь рыданием.
— Ты, — я сглатываю слезы. — Я поняла, что было уже слишком поздно, что мое сердце уже бьется вне моей груди. Ты уже завладел им.
Вольфганг отвечает мне слабой улыбкой, его пальцы ласкают мои щеки и губы.
— Ты доверяешь мне, Мерси? — торжественно спрашивает он.
— А разве мне не стоит задать тебе тот же вопрос? — не могу удержаться я.
Повисает тишина. Его сине-серые глаза пронзительны.
— Не сегодня.
Живот екает, страх тугим кольцом сжимает горло.
— Что же я могу сделать? Чтобы доказать тебе свою верность? Свою преданность? Скажи, и я сделаю это.
Он позволяет моему вопросу повиснуть между нами, мгновение, другое. Затем его мрачная улыбка медленно расплывается, превращаясь в самоуверенную усмешку. Словно мой вопрос принёс ему странное утешение. Словно любой ответ, который он сейчас придумает, вернёт ему привычную надменную манеру.
— Служительница смерти на коленях — хорошее начало.
46
—
ВОЛЬФГАНГ
Мерси стоит рядом со мной, пока нас везут по улицам Правитии на большом позолоченном паланкине, полузакрытом и достаточно высоком, чтобы мы могли стоять. Десять носильщиков несут нас, длинные жерди лежат на их плечах, и они покачиваются из стороны в сторону в ритме тяжелых, размеренных шагов, под оглушительные приветствия толпы.
Небо безоблачно, пронзительно-голубое, солнце льёт на землю мягкие, почти ласковые лучи
Мерси стоит прямо, в её облике читается непреклонная власть. Каждое очертание лица, каждый изгиб губ словно высечены для того, чтобы утверждать её право быть Кревкёр, правительницей Правитии. Ворот платья волнами поднимается вдоль шеи, над тканью покоится крупное бриллиантовое колье — холодный, сверкающий знак верховенства. Она — само воплощение царственности.
Я стою рядом. Моё длинное бархатное пальто глубокого бордового цвета с золотой вышивкой словно отражает её энергию: строго, но ярко, сдержанно, но весомо. Мы — два полюса одного поля, два оттенка одной власти.
Хотя угроза со стороны Диззи устранена, мы не знаем, закончился ли мятеж. Тревожные мысли не отпускали нас, пока ранним утром в нашу опочивальню не явилась Оракул.
Она вошла без слов, без предупреждения. В тишине прозвучало лишь:
— Боги довольны. Не разочаровывайте их вновь.
И исчезла так же внезапно, как появилась.
Парад организовали за несколько дней. Всё — от замысла до исполнения — было выверено до мелочей. Его транслировали по всем каналам, подконтрольным «Вэйнглори Медиа».
То есть, по всем без исключения.
Однако сегодняшнее шествие по улицам — вовсе не празднование в честь двух правителей Правитии. Нет, это преднамеренное предупреждение.
Напоминание: судьба предателя куда ужаснее, чем просто жизнь под нашим правлением.
В нескольких футах от нашего паланкина движется куда более массивная платформа. Её несут сотни носильщиков; жерди тянутся на двадцать футов в длину. На платформе установлен прямоугольный стол, а вокруг него восседают шесть чучел, созданных по нашему подобию.
Потому что этот парад — парад предателя.
Пир Дураков, специально для Диззи.
Если она жаждала одолеть нас, жаждала править этим городом вместо нас — так пусть правит. Если она так этого хотела, пусть получит.
Ее тело было расчленено. Шесть частей — для шести чучел, представляющих каждого из нас. Ноги, руки, кисти. Все тщательно сшито и прикреплено. А прямо посередине стола, среди обилия больших блюд с яствами, возвышается главное украшение.
Голова Диззи на шесте.
То, что от нее осталось.
Все шесть чучел обращены к центральному украшению, пока люди пируют. Это — издевательство над смертью Диззи и ее идиотской мечтой вырвать власть из наших рук.
Джемини стоит у края стола, развлекая проходящих, пока парад медленно движется по улице. Тяжелый шаг за тяжелым шагом.
Сегодня он одет особенно экстравагантно, вероятно, наслаждаясь жестоким театром всего этого действа. На его выбеленных волосах красуется черный цилиндр, дополненный желтым фраком и белыми кружевными перчатками. Он расхаживает, вращая тростью, украшенной серебряной змеей, обвивающей палку.
Именно Джемини предупредил меня о Диззи. Он позвонил мне, как только узнал об этом в день сбора дани. Он собирал секрет за секретом, пока наконец не выяснилось: Диззи — лидер мятежа, и у нее были планы убить меня — убить всех нас.
Джемини привлек Константину, и вместе они выпытали информацию у того, кто проболтался об этом ценном секрете, бросив на растерзание волкам горстку моих сотрудников из «Вэйнглори Медиа» вместе с последователями из каждой семьи. Даже случайный взлом с участием Мерси был связан с этим восстанием.
Я был потрясен, взбешен. Как тот, кто клялся в верности мне, мог желать моей погибели? Я упустил контроль над Диззи за эти годы. Глупо убедил себя, что ей больше не нужны дополнительные стимулы, чтобы слепо и охотно выполнять мои приказы.
Мне следовало знать, что нельзя доверять такой выскочке, как она.
Знал ли я точный час этого предательства?
Нет.
Но подозрительное исчезновение Мерси в ту же ночь держало меня на лезвии ножа. Как будто все это время я стоял на острие кинжала, и звонок Джемини наконец обнажил опасность, что смотрела мне прямо в лицо.
Не одна лишь Мерси способна чуять незримое.
Я допускал, что Мерси могла бы предать меня, будь у нее шанс, — это знание было как заноза, которую я предпочитал игнорировать. Но увидеть подтверждение собственными глазами ранило сильнее, чем я мог предположить.
Но затем…
Отчаянная искренность ее раскаяния…
Я пользовался ею как бальзамом, вспоминая, как Мерси вымаливала прощение у моих ног, всякий раз, когда мне требовалось утешение.
Оглушительный голос Джемини вырывает меня из блуждающих мыслей.
— Граждане Правитии! Узрите вашу бестолковую королеву! — он смеется, вскакивает на стол, повторяет тот маленький спектакль, что он устроил для нас перед охотой в лабиринте. Пнув гроздь винограда, он попадает в отрубленную голову, прежде чем та с хлюпающим звуком падает в миску с соусом. — Наслаждайтесь зрелищем! — гремит он, широко раскинув руки и поворачиваясь на месте. — И узрите, что значит выступить против любого из нас, — он поднимает яблоко и откусывает большой кусок. Прожевывает и глотает, прежде чем одарить толпу ослепительной улыбкой. — И впрямь дураки.
Я поворачиваюсь к Мерси. Ее руки лежат на золотых перилах паланкина, а взгляд прикован к Джемини. В ее глазах мерцает едва уловимая искорка, и я широко улыбаюсь за нас обоих, зная, что Джемини единственный в этом городе, кто способен позабавить ее подобным образом.
  
Я, возможно, и не простил Мерси… пока что. Но вкушать ее искупление было так сладко. Пусть я и не могу влиять на нее, как на большинство, но ее смирение перед моими прихотями — из чувства вины, я уверен, — вполне меня устраивает.
Я позволяю ликующим возгласам толпы окутывать нас, словно тёплый поток. Обнимаю её за талию, притягиваю ближе к себе, к своей груди. С её губ срывается тихий, потрясённый вздох; ладони упираются в мою грудь, будто ищут опору.