Аналогичный мир. Том третий. Дорога без возврата

– Счастливого отдыха…
– И вам от нас…
Ну, вот уже и улица, лёгкий снежок крутится в воздухе, и под ногами снег. И деревья в снегу, и каждый карниз, изгиб фонаря обведён белой каймой свежевыпавшего снега.
Той же шумной толпой подошли к неприметному одноэтажному дому из тускло-красного кирпича с двумя запотевшими до белёсой плёнки окнами и тёмной почти чёрной дверью между ними. Над дверью вывеска, тоже чёрная с тусклыми, как полустёртыми, золотыми буквами. Шедший первым Медведев властно распахнул дверь. За ней, к удивлению Эркина, открылся просторный зал с высокими круглыми столиками и прилавком в глубине. Здесь не раздевались и даже шапок не снимали, на полу лужицы от стаявшего с обуви снега и кучи мокрых опилок. Но столы чистые, и запах… нельзя было назвать неприятным.
  
– Ну, Мороз, – улыбнулся Медведев. – Давай. По двойной каждому, так, мужики? – все кивнули. – Ну и там, сосиски, что ли…
– Да ну их… – весело выругался Колька, подталкивая Эркина к прилавку. – Из кошатины у них сосиски.
– Язык у тебя из кошатины, – пузатый белобрысый усач за прилавком внимательно посмотрел на Эркина. – Не знаю тебя. Прописка, что ли?
Эркин кивнул.
– И сколько вас?
– Со мной двенадцать, – ответил Эркин, заметив, что Ряха пришёл со всеми. – Поднос есть?
Одобрительно кивнув, усач поставил на поднос двенадцать пузатых стеклянных кружек с ободком посередине, налил пива и быстро составил стопку из двенадцати картонных тарелок с тремя бутербродами на каждой.
– Держи. Ровно тридцать с тебя.
Эркин расплатился Ряхиными бумажками и понёс поднос к угловому столику, который был побольше остальных, и потому все поместились. Эркина встретили радостным гомоном.
– Во, это я понимаю!
– Ну, даёшь, Мороз.
– Это по-нашенски!
– Гуляй душа!
Когда все разобрали кружки и тарелки, Эркин хотел отнести поднос, но его ловко прямо из-под локтя у него выдернула бродившая между столиками с тряпкой старуха в белом, повязанном по брови, платке и клеёнчатом длинном фартуке.
– Ну, – Медведев оглядел стоявших весело блестящими синими глазами. – Ну, за Мороза, чтоб и дальше ему с нами, а нам с ним работалось, – и, когда все сделали по глотку, строго сказал: – Кому чего сверх надо, то уж сам платит.
– Да ладно, Старшо́й, – поморщился Лютыч. – Чего ты из-за одной… – он забористо охарактеризовал Ряху, – на всех баллон катишь.
Эркин перевёл дыхание: всё, вот теперь настоящая прописка.
В общем разговоре рассказов и расспросов одновременно он узнавал, что две недели с утра, с семи до трёх, а две – с трёх и до одиннадцати, а получка во вторую и четвёртую пятницы… сейчас-то что, а вот в войну в три смены… в две, но по двенадцать… было дело, кто помнит… да ладно, нашёл что вспоминать… ни выходных, ни отгулов… война по всем прошлась… а на фронте… я пять лет отбухал, раненый, а… ладно вам, семья-то большая, Мороз?
– Жена и дочка, – охотно ответил Эркин.
– А поселился где?
– В «Беженском Корабле».
– От Комитета, значит?
– Ну да, туда только через Комитеты.
– Ага, беженский ещё и ветеранский.
– Ага, и этот… жертв и узников…
– Ветеранский отдельно, уж я-то знаю.
– Квартира хорошая-то?
Эркин кивнул.
– Тёплая. И большая.
– С ремонтом?
– Или сам делать будешь?
– Сам, – Эркин кивнул и несколько небрежно бросил: – Не знаю, кто там раньше жил, но ремонт надо делать.
Он рассчитывал, что эта хитрость пройдёт. И прошла. Никто ту троицу и не вспомнил.
– Я тоже в «Беженском», – сказал Миняй в новеньком белом полушубке. – В правой башне. А ты?
– В левом крыле.
– Земляки, – подал наконец голос Ряха, молчавший до этого вмёртвую.
Но его не заметили, и он опять уткнулся в кружку.
– И давно приехал?
– Во вторник.
– Не обустроился ещё?
– Начать и кончить, – усмехнулся Эркин.
– Ага, – кивнул Саныч. – В воскресенье, значит, дома будешь?
– Сороковины у меня в воскресенье, – хмуро ответил Эркин.
– Кого поминаешь-то?
– Брата. Убили его в Хэллоуин.
– Чего?
– Это где?
Эркин удивлённо посмотрел на них. Они не знают про Хэллоуин? Как такое может быть? Смеются, что ли? Да нет, лица серьёзные.
– Это праздник такой. Ну, и на Хэллоуин, – он заговорил медленно, подбирая русские слова, – хотели поворот сделать, назад, как до Свободы, повернуть.
– Реванш называется, – влез было Ряха и опять его не заметили.
– Кто?
– Ну, не мы же…
– Ну, понятно.
– Да чего там, недобитки, значит…
– Да, – кивнул Эркин. – Кого зимой в заваруху, – у него всё-таки начали проскакивать английские слова, но его, судя по лицам и репликам, понимали, – не добили.
– Ну, а вы что?
– Так ты с той стороны, не с Равнины?
– Опомнился!
– До тебя как до того жирафа…
– Давай, Мороз, так вы что?
– А мы отбивались. У них пистолеты и автоматы, у нас ножи да палки с камнями. Ну и…
– Понятно, чего там…
– Палкой пулю не отобьёшь.
– Подстрелили его? Ну, брата твоего?
Эркин покачал головой. Говорить об этом было трудно, но он понимал, что надо сказать.
– Нет, его… он убегал, нет, на себя отвлёк… ну, его догнали, избили, потом облили… бензином… и подожгли. Он ещё жив был… кричал.
Эркин судорожно вздохнул и уткнулся в свою кружку, пряча лицо. Молчали долго. А потом кто-то – Эркин не видел кто – тихо спросил:
– А похоронил его где?
– Там же. В Джексонвилле. Всех наших, ну, цветных, у цветной церкви. Кладбище сделали.
– Ну, земля ему пухом, – вздохнул Лютыч. – И царствие небесное.
– И память вечная.
Глотнули, помолчали ещё немного и повели речь уже о другом, давая Эркину справиться с собой.
Хоть и пили не спеша, за разговором, но кружки опустели, и бутерброды уже съедены. И компания стала потихоньку разваливаться. Кто за повтором пошёл, кто прощаться стал. Эркин понял, что и ему можно уйти. Прописка закончена.
– До понедельника всем.
– До понедельника.
– Бывай, Мороз.
– Ты домой уже?
– Да, а ты?
– Я по второй.
– Ладно, прощевайте, братцы, отчаливаю.
– Бывайте.
– И ты бывай.
На улице было уже совсем темно. Эркин посмотрел на часы. Ну и ну, почти шесть! Надо же, как время прошло. Женя уже волнуется наверняка, а он тут гуляет… ну, ничего, он объяснит, что вчера его обманули, как дурачка купили, а сегодня настоящая прописка была. И Женя поймёт, она всегда понимает. Всё, теперь домой. Да, Женя же сказала, чтоб он купил чего-нибудь в дом. Из еды, наверное, да, вкусненького.
Эркин решительно завернул в ближайший магазин, где на витрине громоздились башни из конфет, печенья и пряников. Здесь пахло… ну, совсем умопомрачительно. И девушка в коричневом, шоколадного цвета платье с маленьким белым кружевным фартучком и с такой же повязкой на голове улыбнулась ему.
– Здравствуйте. Что бы вы хотели?
– Здравствуйте. Мне бы шоколаду, – ответно улыбнулся Эркин.
– Пожалуйста-пожалуйста, – закивала она. – У нас большой выбор. Для друга, в семью? Есть подарочные наборы.
– Мне для девочки, – открылся Эркин.
Она высыпала перед ним несколько плиток в ярких обёртках с изображениями кукол, котят и цветов.
– Или вот, новинка, – эта плитка была чуть побольше, а обёртка не блестящей, а какой-то, по сравнению с другими, блёклой. – Смотрите, это кукла, а внутрь вложен лист. С одеждой. Младенец с приданым. Для девочки чудный подарок, – убеждённо сказала продавщица.
И Эркин взял для Алисы плитку с куклой, а для Жени – большую, в пёстрой красной с золотом обёртке.
– Это «Жар-птица», – девушка быстро завернула обе плитки в изящный красивый пакетик. – Отличный шоколад. Всё? Четыре сорок шесть. Заходите к нам ещё.
  
Эркин ещё раз улыбнулся ей, пряча пакетик в карман куртки, и вышел. Снова шёл снег, и ветер появился. Он поглубже надвинул ушанку. А… а пропади оно всё пропадом, купит он себе полушубок! Не будет, как Ряха, в рабочем ходить. И бурки. Как у других. Белые, обшитые тёмно-коричневой кожей. Он… он не хуже других.