Миллионщик (СИ)
И незаметно под столом положил на его колено пачечку денег. Он не посмотрел, но я увидел, как пальцы привычно и ловко нащупали взятку и незаметно спрятали в карман.
— И что же вы предлагаете? — спросил он, и его глазки заинтересованно блеснули.
Вот не обмануло меня предчувствие. Мразь…
— Я предлагаю вам для начала небольшую благодарность за внимание к этому делу, — сказал я. — Там триста рублей.
Лицо Клюквина слегка вытянулось. Он, очевидно, ожидал сильно большего.
— Триста? — разочарованно протянул он. — Сударь, вы, кажется, не совсем понимаете сложности этого дела…
— Я все прекрасно понимаю, Михаил Евграфович, — доброжелательным, почти ласковым тоном перебил я его. — Это, так сказать, аванс. Знаете, чем аванс отличается от задатка? Аванс — в три раза больше. Ха-ха-ха! Видите ли, я же не требую от вас, чтобы вы взяли и выиграли нам дело. Я прекрасно понимаю, что это пока невозможно. Но нам с Ольгой Александровной нужно время, хотя бы два месяца, чтобы уладить дела с опекуном, собрать необходимые бумаги. Если вы сможете затянуть процесс, отложить торги, найти какие-нибудь «новые обстоятельства» в деле, чтобы оно не было решено в пользу Мезенцева, то ровно через два месяца получите еще тысячу.
Клюквин судорожно сглотнул. Слово «тысяча», произнесенное мною самым небрежным тоном, заставило его маленькие глазки расшириться. Это были очень большие деньги — годовое жалованье солидного чиновника!
— Два месяца… — задумчиво протянул он, мысленно уже пересчитывая будущий куш. — Что ж, это возможно. Дело действительно запутанное, требующее дополнительного изучения. Можно, например, затребовать дополнительные документы. Или назначить новое графическое исследование… Да, пожалуй, два месяца я вам твердо могу обещать!
— Вот и договорились, — сказал я, поднимаясь. — Ровно через два месяца я сам или мой человек свяжемся с вами. Надеюсь на ваше благоразумие, Михаил Евграфович.
Я вышел из ресторации, чувствуя себя как после визита к проститутке — мерзко, но удовлетворенно. Первый, самый важный шаг был сделан — я купил столь необходимое нам время. И за эти два месяца мне предстояло перевернуть всю игру.
Следующей моей целью была Москва. Предстояло найти этого таинственного опекуна, Аристарха Ильича Селищева, и понять, на чьей он стороне. Ехать на почтовых было долго и глупо. К счастью, во Владимире уже действовала та самая железная дорога, которая и стала причиной всех бед Левицких. Я решил воспользоваться плодами прогресса, который так безжалостно обошелся с моими друзьями.
Владимирский вокзал, или, как его здесь называли, станция Московско-Нижегородской железной дороги, представлял собой длинный деревянный павильон, выкрашенный в казенный желтый цвет, с большими окнами и резным навесом над перроном. Все было новым, пахнущим свежей краской, смолой и какой-то тревожной суетой.
Я купил билет первого класса. Это было дорого, но мне хотелось ехать с комфортом и, главное, посмотреть, как путешествует здешняя публика.
В ожидании отправления я прошелся туда-сюда по перрону… и тут взор мой привлекла знакомая фигура. Возле полосатой будки с часовым надрывался высокий унтер.
— Как стоишь, каналья? Как стоишь? Ты баба беременная или солдат?
И тут на виду у всего перрона унтер с размаху врезал солдатику по лицу. Тот мотнул башкой в дурацком «николаевском» шлеме так, что раздался деревянный стук: это служилый, видать, приложился затылком об заднюю стенку своей будки. Я уж было подумал, что унтер его нокаутировал, но нет: солдатик продолжал стоять, закусив окровавленную губу и с оловянными глазами выслушивая несущийся ему в лицо поток ругани.
Ну точно. Унтер Палицын!
Похоже, начальство не забыло верного служаку, переведя его с нервной должности по конвоированию арестантов на более спокойную — охрану вокзала. Вот же где довелось встретиться! Ну, дружок, сейчас ты у меня попляшешь!
Какое-то бесшабашное настроение овладело мною. Подойдя сзади к унтеру, уже нацелившемуся вновь заехать солдату в зубы, я ткнул его тростью в спину и самым развязным тоном, старательно грассируя, как человек, для которого русский язык неродной, произнес:
— Уважаемый, а вы ведь, кажется, служили в линейном батальоне. Или я что-то путаю?
Судорожно обернувшись, унтер уставился на меня и на всякий случай стащил с головы фуражку.
— Так точно, вашесокородь! Служу и посейчас!
— А что же ты, каналья, арестантов не конвоируешь, а тут ошиваешьси? — ласково спросил я, понимая, что сейчас лицо мое расплывается в сардонической ухмылке.
— Арестантов ныне по губернии поездами возют, вашесокородь! — вытягиваясь во фрунт, пролепетал Палицын. — Оттого условия службы переменились, вашесокородь!
В глазах его я видел смятение: унтер прекрасно понимал, что с таким развязным и независимым видом с ним мог разговаривать только какой-то очень высокопоставленный чиновник, но никак не мог понять, кто я. При этом — я видел это — лицо мое казалось ему знакомым, и это обстоятельство лишь увеличивало панику. Казалось, я мог прочесть его мысли, метавшиеся на неглубоких донцах унтер-офицерских глаз: «Какой-то начальник… Меня знает… А я не помню, кто это! Как к нему обращаться? Превосходительство? Высокородие? Высокопревосходительство?»
Но, не став дожидаться, пока изумление унтера разовьется до болезненной степени, я решил прикончить его более медленным и надежным способом. По набухшим векам, сетке сосудов на крыльях носа и прочим всем нам известным признакам я вскоре понял, что унтер, что называется, зашибает. Что ж, кому суждено утонуть, тот не повесится!
— Ты добрый солдат! — совершенно серьезным тоном произнес я, слегка ударив его набалдашником трости в грудь. — Я благодарю тебя за службу и теперь вознагражу по заслугам. Идем-ка сюда!
И я через неширокую вокзальную площадь повлек его с приземистому зданию с двуглавым орлом над входом. Недоумевающий Палицын покорно поплелся следом.
— Так, человек! — с ходу взял я в оборот содержателя трактира — Вот, видишь этого славного воина? Полуштоф водки ему каждый день. Понял? Каждый день! Плачу за три года вперед. Посчитай!
— Слушаюсь, ваш сиятельство! — угодливо изогнулся трактирщик. — А постные дни вычитать, ваш сиятельство?
— Ты что? Полный год считай! — возмутился я.
Получилось недорого — триста рэ с хвостиком. Я с удовольствием отсчитал сумму и взял за них расписку.
— Каждый раз пусть расписывается, как получит. Приду — проверю! — грозно прорычал я на прощание и поспешил на перрон, где уже гудел паровоз.
Что поделать? Каждому свое.
«По-настоящему коварная и иезуитская месть», — мелькнуло у меня в голове.
Поезд уже стоял у перрона, готовый к отправлению. Это было настоящее чудовище из железа и пара. Паровоз, огромный, черный, с высокой, похожей на самоварную трубой, увенчанной широченным искрогасителем, шипел, пыхтел, окутывая все вокруг клубами белого пара и едким запахом угля. Машинист в замасленной фуражке и его помощник, весь черный от копоти, деловито суетились у топки, подбрасывая в ее огненное чрево уголь.
Вагоны были сильно не похожи на те, к которым я привык в будущем. Они были короткими, высокими, с закругленными крышами, и больше напоминали поставленные на рельсы дилижансы. Вагоны первого класса были выкрашены в нарядный синий цвет и украшены позолоченными вензелями железнодорожной компании.
Я вошел в свой вагон. Внутри он был разделен не на привычные мне купе, а на несколько «салонов» или «отделений». Мой салон был рассчитан на шесть человек. Стены были обиты темно-красным, почти бордовым бархатом, на окнах висели тяжелые шторы с кистями. Вместо кресел — мягкие диваны, стоявшие друг напротив друга. Посередине — небольшой столик красного дерева. Было тесно, но по-своему уютно.
Моими соседями оказались солидный купец в добротном суконном сюртуке, с окладистой, цвета сосновой смолы бородой, его молчаливая, укутанная в шаль супруга, похожая на большую нахохлившуюся птицу, и молодой кавалерийский офицер в щегольском мундире, с тоненькими, закрученными вверх усиками. Последний явно был «рабом приличий» — первый класс был для него слишком дорог, но ехать иначе он не мог — не позволяла «офицерская честь». Как дети, ей-богу…