Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)

Мы сидим втроем, и разговор снова течет легко, перетекая из одной темы в другую. Маша рассказывает, что хочет научиться кататься на коньках, и Влад говорит, что отведет ее на каток в следующие выходные, и Маша тут же поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах.
— Если Женя захочет, — добавляет он, не глядя на меня, и голос его звучит ровно, нейтрально, но я слышу в этой нейтральности тщательную выверенность каждого слова. Он не давит. Не просит. Просто оставляет слово за мной.
  
— Посмотрим, — говорю, и Маша принимает это «посмотрим» как твердое «да», потому что уже начинает обсуждать, какого цвета коньки она хочет.
Ближе к девяти Маша начинает зевать — широко, отчаянно, зажимая рот ладошкой, а потом забывая зажимать вовсе. Глаза у нее слипаются, но она упрямо держится.
— Я не хочу спать, — бормочет она, когда Влад в третий раз предлагает идти наверх. — Еще рано. И Женя еще здесь. И вообще…
— Маша.
— Ну пап...
— Чисти зубы, надевай пижаму, и иди в кровать, — он загибает пальцы, и в его голосе появляется та мягкая непреклонность, которую Маша, видимо, знает хорошо, потому что сопротивление ее сдувается, как воздушный шарик.
— Ладно, — она сползает со стула. — Но пусть Женя меня уложит. Пожалуйста.
Влад смотрит на меня, и я киваю, потому что не могу отказать ей в этом. Не хочу отказывать.
Мы поднимаемся наверх — Маша держит меня за руку и бредет по ступенькам, цепляясь за перила другой рукой, и по дороге умудряется рассказать мне про одноклассника, который принес в школу хомяка в кармане, и хомяк сбежал посреди урока математики, и весь класс его ловил, а учительница стояла на стуле и визжала.
— Она хомяков боится? — спрашиваю, помогая ей стянуть свитер.
— Нет, она сказала, что боится наступить на него. Но мне кажется, она просто боится хомяков.
Маша чистит зубы, натягивает пижаму с единорогами, забирается под одеяло. Я сажусь на край кровати, и она тут же берет мою руку и прижимает к своей щеке, как делала раньше, до всего этого, и у меня перехватывает горло от того, как естественно это ощущается. Будто не было трех месяцев. Будто я никуда не уходила.
— Женя, — бормочет она, и глаза уже закрываются, — ты сегодня самая красивая...
— Спи, солнце.
— И торт вкусный получился, правда?
— Очень вкусный. Самый лучший торт, который я когда-либо пробовала.
Она улыбается, не открывая глаз, и пальцы ее слабеют на моей руке, и через минуту дыхание выравнивается — глубокое, ровное, детское. Я сижу рядом и смотрю на нее, на разметавшиеся по подушке волосы, на длинные ресницы, на едва заметный след от шоколада за ухом, который мы пропустили при умывании, и чувствую такую острую, болезненную нежность, что глаза начинают щипать.
Моя девочка…
Осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяло, убираю прядь со лба. Встаю, стараясь не скрипнуть кроватью, и выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь.
Около Машиной комнаты стоит Влад. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди, и в полумраке коридора его лицо — мягкое, незащищенное, совсем не то, которое он показывает миру. Он слышал. Стоял здесь и слушал, как я укладываю его дочь, и на его лице сейчас то выражение, которое я не могу видеть без того, чтобы внутри у меня все не переворачивалось.
— Уснула? — тихо спрашивает.
— Через минуту. У нее шоколад за ухом, но я не стала будить, завтра отмоется.
Он коротко выдыхает через нос, почти смеется, и кивает.
Мы спускаемся вниз, между нами — полшага, не больше, и я чувствую тепло его тела рядом с моим плечом, и запах его кожи, и тот едва уловимый аромат вина, который остался на его дыхании, и все это вместе создает ощущение такой опасной, головокружительной близости, что я ускоряю шаг, чтобы оказаться внизу раньше него, чтобы вдохнуть, чтобы собраться.
В гостиной все еще горят свечи, и в их свете беспорядок на столе выглядит не как последствия ужина, а как что-то уютное, почти домашнее. Недопитое вино, крошки от торта, смятые салфетки, Машина забытая заколка рядом с вазой.
Влад начинает убирать со стола, и я помогаю — собираю тарелки, несу на кухню. Мы двигаемся слаженно, молча, обходя друг друга в дверном проеме, не сталкиваясь, но каждый раз оказываясь чуть ближе, чем нужно. Его рука тянется за бокалом одновременно с моей, и наши пальцы соприкасаются на стекле. Мы оба отдергиваем руки, и он говорит «прости», и я говорю «ничего», и это так глупо и так по-детски, что хочется рассмеяться и расплакаться одновременно.
Кухня — чистая, Маша удивительным образом навела порядок после кондитерского безумия, только на подоконнике осталась миска с остатками крема и три забытые ягоды голубики. Я складываю посуду в раковину, открываю воду, и Влад встает рядом — берет полотенце и начинает вытирать то, что я мою. Мы делаем это молча, в тишине, под мягкий шум воды, но это так интимно, так по-семейному, что у меня начинает ныть в груди…
— Маша очень счастлива, — говорю наконец, потому что тишина становится слишком красноречивой.
— Она по тебе скучала, — отвечает, принимая из моих рук тарелку. Наши пальцы снова соприкасаются и на этот раз никто не отдергивает руку. Секунда, две, а потом он забирает тарелку, и момент проходит, но…
— Я тоже по ней скучала. Очень.
Он молчит, вытирая тарелку медленными круговыми движениями. Потом говорит, не глядя на меня:
— Не только она скучала.
Я замираю с бокалом в руках, вода льется сквозь пальцы. Несколько секунд мне нужно, чтобы вспомнить, как дышать, чтобы выровнять пульс, чтобы заставить голос звучать спокойно.
— Влад…
— Я знаю, — он поднимает руку, останавливая меня. — Знаю, что не должен этого говорить. Но сегодня мой день рождения, еще минут десять он будет, и я, кажется, имею право быть честным хотя бы сегодня.
Ставлю бокал на сушилку. Выключаю воду. Вытираю руки полотенцем, которое он мне протягивает, и наши пальцы снова соприкасаются. Эта кухня, эти случайные прикосновения, это молчание между словами — все это куда опаснее любого поцелуя.
— Давай не будем портить вечер, — говорю мягко. — Он хороший. Правда хороший. Давай оставим его таким.
Он смотрит на меня — долго, внимательно — и кивает.
— Хорошо.
Мы возвращаемся в гостиную. Стол убран, свечи догорают, и Влад зажигает новые — молча, не спрашивая, хочу ли я остаться, просто зажигает свечи, будто вечер продолжается, будто это решено.
— Вина? — спрашивает.
— Немного.
Он наливает мне и себе, и мы садимся — не за стол, а на диван у окна, тот самый широкий серый диван, на котором я когда-то сидела с Машей и читала ей вслух. Я сажусь с одного края, он — с другого. Между нами — расстояние в одну диванную подушку, целая пропасть, целая вселенная, и одновременно — это расстояние ничто.
За панорамным окном город мерцает тысячами огней. Снег начинает падать — мелкий, легкий, кружащийся в свете фонарей, и это так красиво, что я на секунду забываю обо всем и просто смотрю. Уже скоро будет теплеть и это, возможно, последний снег…
— Красиво, — говорю вслух.
— Да, — отвечает он, но когда я поворачиваюсь, он смотрит не в окно.
Отвожу взгляд. Делаю глоток вина.
— Расскажи что-нибудь, — прошу, потому что мне нужен его голос, мне нужно, чтобы он говорил, чтобы тишина не заполнялась тем, чем она пытается заполниться.
— Что рассказать?
— Что угодно. Про работу. Про любой свой день. Про то, что ты думаешь, когда смотришь на этот город…
Он усмехается, отпивает из бокала и откидывается на спинку дивана, закидывая руку на подлокотник. В свете свечей его профиль — четкий, резкий, с этой новой сединой на висках и морщинкой между бровей, — выглядит мягче, теплее. Живее.
  
— Когда я смотрю на этот город, — говорит медленно, — я думаю о том, что большую часть жизни я строил что-то. Компании, связи, сделки. Строил и думал, что это важно. Что в этом смысл. Что однажды я построю достаточно и остановлюсь, и вот тогда начну жить по-настоящему.