Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)

— Самую красивую, — говорю, и голос почти не дрожит.
Выхожу из магазина с маленьким пакетом. Иду по торговому центру и чувствую себя одновременно счастливой и безумной. Мама бы сказала, что я сошла с ума. Мама бы сказала, что он мне никто, зачем такие траты. Мама бы сказала много чего, и поэтому маме знать не обязательно…
Но по дороге домой, сжимая пакет в руках, я вдруг думаю: а ведь это даже не про деньги. Мне не жалко. Ни капли, ни рубля. Мне жалко только, что я не могу подарить ему что-то по-настоящему ценное. Что-то, что он не сможет купить сам.
  
Себя, например.
Хах, а зачем ему я? Тот поцелуй и все его слова могут быть… Просто эмоциональным всплеском.
За семь часов до ужина, я уже стою перед открытым шкафом в одном белье и разглядываю свой гардероб так, будто собираюсь на Нобелевскую церемонию.
Черное платье — слишком строгое. Будто на похороны собралась, а не на праздник.
Зеленое — слишком короткое. Я покупала его в приступе смелости, и как только похудела до эмки, и надевала ровно один раз, на корпоратив в садике, где воспитательница Тамара Ивановна посмотрела на мои колени так, будто я явилась в купальнике…
Бежевое — скучное.
Бордовое... Я достаю его с дальней части вешалки, встряхиваю. Трикотаж, мягкий, струящийся. Не вызывающе, но и не монашески — глубокий вырез, длинные рукава, юбка чуть выше колена. Цвет — темный, глубокий, как хорошее вино.
Надеваю. Смотрю в зеркало.
Снимаю.
Надеваю зеленое. Кручусь перед зеркалом. Нет, действительно слишком короткое, я не смогу нормально сесть, не думая о подоле каждую секунду.
Снимаю.
Достаю синее, которое купила месяц назад и еще ни разу не носила. Сдержанное, с V-образным вырезом и поясом на талии, длина до середины икры. Надеваю. Стою перед зеркалом. Вроде бы неплохо, но... слишком официально.
Снимаю.
Снова бордовое. Снова зеркало. Поворот влево, поворот вправо. Волосы распустить или собрать? Распустить — мягче, женственнее. Собрать — строже, увереннее. Или полусобрать? Мягкие локоны у лица, остальное наверх?
Мама заглядывает в комнату, видит гору платьев на кровати и меня — растрепанную, в одном бордовом платье и одном чулке.
— Куда собираешься?
— На день рождения. К... знакомым.
— К знакомым, — повторяет она с той интонацией, которая означает «я все прекрасно понимаю, но промолчу, чтобы не лезть со своими советами». — В этом платье?
— А что не так с этим платьем?
— Ничего. Очень красиво. Вырез только глубоковат.
— Мам…
— Я просто говорю. Ты взрослая девочка, сама решай.
Она уходит. Я смотрю на вырез. Он нормальный. Совершенно нормальный. Ничего лишнего не видно. Ну, почти ничего…
Снимаю бордовое. Надеваю черное. Стою. Нет, похороны все-таки. Снимаю.
Бордовое все же лучше.
Волосы — распущенные, легкие волны. Макияж — чуть ярче обычного, но не боевая раскраска. Подчеркнутые глаза, ресницы, на губах — телесный блеск, потому что яркая помада на день рождения работодателя — это уже заявление, которое я делать не готова.
Духи выбираю тяжелее, чем мои повседневные. Одно нажатие на запястья, одно — на шею, за уши. Достаточно, чтобы ощущалось, когда он будет рядом. Если он будет рядом. Если подойдет достаточно близко…
Сережки — маленькие, серебряные капельки. Мамин подарок на выпускной. Они придают мне уверенности, хотя рационально я понимаю, что уверенность должна быть во мне всегда и не зависеть от того, как я выгляжу.
Туфли — на небольшом каблуке, черные, классические. Я и так ему по плечо, не нужно добавлять высоту. И каблуки — это красиво, но Маша наверняка потащит меня куда-нибудь бегать, и я не хочу ковылять, как цапля на льду.
Последний взгляд в зеркало. Последний вдох. Последняя мысль — зачем я все это делаю? Для кого? Для девятилетней девочки? Для мужчины, которому я сама сказала, что у меня кто-то есть?
Для себя.
Для себя, Женя. Потому что ты заслуживаешь чувствовать себя красивой, даже если это ничего не изменит.
Ладно. Хватит врать. Для него. Я наряжаюсь для него. И пусть весь мир подождет.
* * *
Такси останавливается у знакомой высотки, и мне нужна целая минута, чтобы выйти. Водитель терпеливо ждет, поглядывая в зеркало. Я сижу на заднем сиденье, сжимаю в одной руке подарочный пакет, в другой — телефон, и уговариваю себя, что все будет нормально.
Все просто. Подарить запонки, помочь с тортом, посидеть пару часов и уехать. Никаких поцелуев у двери, никаких горячих рук на талии, никаких «у тебя правда кто-то есть?»…
А если все же спросит?..
Выхожу из такси. Холодный воздух обжигает щеки, и это хорошо — румянец от мороза выглядит естественнее, чем румянец от смущения или волнения.
Поднимаюсь на лифте, и зеркальные стены отражают меня со всех сторон. Я выгляжу хорошо в этом бордовом платье, с подарочным пакетом, с легкой тревогой во взгляде. Выгляжу неплохо, если не присматриваться. Если присматриваться — видно, как пальцы слегка подрагивают, как грудь поднимается чуть чаще, чем нужно.
Звоню в дверь.
Топот. Быстрый, легкий — Машин. Дверь распахивается, и я вижу ее — и не могу сдержать смех.
— Женя!!!
Маша стоит передо мной в фартуке, который ей явно велик — он волочится по полу, завязки болтаются, а сам фартук — белый, наверное, когда-то белый — сейчас представляет собой произведение абстрактного искусства. Шоколадные разводы, белые мазки крема, брызги чего-то ягодного, россыпь муки на подоле.
Но лицо — лицо это шедевр. Крем — на щеках, на лбу, на кончике носа, даже каким-то образом на ухе. Шоколад — на подбородке и вокруг рта. Волосы — слипшиеся, с белой полоской крема в челке, будто она решила сделать мелирование, но выбрала для этого масляный крем вместо краски.
— С днем рождения нашего папу! — выпаливает она, хватая меня за руку и затягивая внутрь. — Проходи-проходи-проходи, тортик почти готов, только крем еще надо сверху намазать, и ягодки положить, и я хотела написать «С днем рождения, папа» шоколадными буквами, но у меня буква «р» никак не получается и вообще я перепутала и написала «С нем дождения», и пришлось слизывать… ой, снимать ложкой и заново, и теперь крема мало, и...
— Дыши, — смеюсь, наклоняясь к ней и вытирая пальцем крем с ее носа. — Давай по порядку. И тебе надо отмыться!
— По порядку скучно! Пойдем на кухню, я тебе покажу!
Она тянет меня по коридору, и я успеваю бросить взгляд в гостиную.
И замираю.
Гостиная, которую я помню просторной и минималистичной — несколько предметов мебели, ни одной лишней детали — сейчас выглядит иначе. На длинном столе вдоль стены — коробки. Подарочные коробки разных размеров, обернутые в дорогую бумагу: матовую черную с золотым тиснением, серебристую с атласными лентами, темно-синюю с гербовой печатью какого-то бренда.
Их много. Очень много. Я пытаюсь сосчитать и сбиваюсь на двенадцатой, потому что некоторые стоят друг на друге, а некоторые — такие большие, что занимают полстола. Рядом — пакеты из бутиков, которые я видела только на витринах и у блогеров. Рядом — длинный конверт, перевязанный золотой лентой, и, судя по логотипу, там что-то автомобильное. Рядом — маленькая бархатная коробочка от ювелирного дома, название которого я даже произнести правильно не смогу.
Я смотрю на это великолепие, потом опускаю взгляд на свой пакет. Маленький, аккуратный, с логотипом ювелирного магазина, который, конечно, вполне приличный, но рядом с этой коллекцией он выглядит...
Я чувствую, как внутри что-то проседает. Мой подарок — целая зарплата, отданная без сомнений, выбранная с любовью — здесь, в этой комнате, среди всего этого изобилия, кажется маленьким и нелепым. Не потому что он плохой. Он прекрасный. Но масштаб... Масштаб другой. Масштаб его жизни — другой. И как бы я ни старалась, как бы ни выбирала, ни мучилась перед витринами, я всегда буду девочкой из другого мира, которая пытается дотянуться до его уровня и неизбежно промахивается.