Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)

— Женя!!!
Крик разрезает осенний воздух — звонкий, отчаянный, полный такой невыносимой надежды, что я замираю на месте, будто в меня ударила молния.
Топот ног по гравию — быстрый, сбивчивый, лихорадочный.
Оборачиваюсь — и Маша врезается в меня на полном ходу, чуть не сбивая с ног. Тонкие руки обхватывают мою талию, лицо утыкается в живот, худенькие плечи трясутся от рыданий.
  
— Женя... Женя... — бормочет она сквозь слезы. — Ты здесь... Ты правда-правда здесь... Я думала, мне показалось... Я думала...
Не могу пошевелиться, не могу дышать, стою как статуя — руки висят вдоль тела, бесполезные, а мир плывет, расплывается, тонет в подступающих слезах.
— Маша... — шепчу еле слышно. — Машенька...
— Прости меня! — Она поднимает лицо — мокрое, красное, распухшее от слез, с размазанными по щекам дорожками. Это самое родное лицо на свете. — Прости! Я тогда так плохо себя вела! Я кричала на тебя! Я сказала, что ты предательница, а ты... ты заплакала... и я... я не хотела!
— Тише, маленькая, тише, — руки наконец слушаются, опускаются на ее плечи, и я глажу ее по волосам, по этим растрепанным светлым косичкам, которые она вероятно сама так неровно заплела.
— Я так скучала! — Она всхлипывает, шмыгает носом, машинально вытирает его рукавом платья. — Так сильно-сильно скучала! Каждый день думала про тебя! А потом придумала, что ты уехала куда-нибудь далеко-далеко и не можешь вернуться, потому что... потому что... — голос срывается, — потому что иначе бы ты вернулась, да? Ты бы вернулась ко мне?
— Никогда тебя не забывала, — я сама не понимаю, как еще держусь. — Слышишь? Никогда.
— А я твой рисунок храню! — вдруг выпаливает она, перескакивая, как это умеют только дети. — Тот, что с котятами! Он у меня под подушкой лежит, только папе не говори, ладно?
Вокруг нас — люди, целый мир, о котором я забыла. Мои дети смотрят с любопытством, ее одноклассники перешептываются. Татьяна Сергеевна, наша воспитательница, поднимает вопросительно бровь, а учительница школьной группы уже идет к нам — обеспокоенная, растерянная, явно не понимающая, что происходит.
Беру себя в руки, хотя это требует неимоверных усилий.
— Татьяна Сергеевна, — поворачиваюсь к воспитательнице, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — пожалуйста, ведите группу дальше, я догоню через несколько минут.
Она кивает — что-то понимает, чувствует, не задает вопросов — и уводит детей ко входу.
Машу учительнице — короткий жест: все в порядке, мы сейчас подойдем. Та колеблется, оглядывается на свою группу, но тоже кивает и отходит.
Остаемся одни посреди осеннего двора.
Беру Машу за руку — маленькую, холодную, она забыла надеть перчатки — и увожу в сторону, к боковой галерее, где тихо и безлюдно. Здесь на стенах висят старые портреты в тяжелых золоченых рамах — надменные дамы в пышных платьях, серьезные кавалеры с орденами на груди.
Присаживаюсь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и она тут же хватает меня за обе руки, словно боится, что я исчезну.
— Ты не уйдешь? — спрашивает с тревогой. — Ты же не уйдешь прямо сейчас?
— Я здесь, — отвечаю, доставая из кармана платок, и вытираю ей щеки, как делала это сотни раз раньше. — Я не убегаю от тебя.
Она все еще всхлипывает, но уже реже, и я глажу ее по волосам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы слушать.
— Жень, — она теребит край моего пиджака. — Ты такая красивая… Я не верю, что это ты ушла. Я хочу, чтобы ты вернулась… Я не могу ни с кем поладить, все няни какие-то… Папа не понимает, что надо вернуть тебя, а не искать мне новых. Я не хочу новую.
— Я не могу вернуться… Папа твой решил так, и я не могу идти против. Зайка, тебе надо подружиться с другой няней. Они же не хотят тебе сделать плохо.
— Но одна из них меня пыталась накормить изюмом! Что полезного в изюме?
— Ничего полезного, — смеюсь. — Он противный, согласна.
— Как и мой папа!
— Маша, мне нужно сказать тебе кое-что важное, — говорю тихо, но твердо. — Внимательно послушай меня, хорошо?
Она кивает, смотрит огромными мокрыми глазами, в которых еще блестят непролитые слезы.
— Никогда, слышишь меня, никогда не думай, что твой папа плохой человек.
Ее лицо меняется мгновенно — темнеет, губы сжимаются в упрямую линию.
— Но он... — начинает она, и голос становится звонким от обиды. — Но он виноват! Это он тебя прогнал! Если бы не он, ты бы осталась, и мы бы жили все вместе, и...
— Маша, — беру ее лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня, пожалуйста.
Она замолкает на полуслове, губы дрожат, но она слушает.
— Твой папа — хороший, самый лучший папа на свете. Он любит тебя больше всего, больше себя самого, больше всего в этом мире. И все, что он делает — он делает ради тебя.
— Но он же... — она запинается, не находя слов. — Он все время грустный теперь. И злится на ерунду. И совсем не смеется, как раньше...
Сердце сжимается так, что становится трудно дышать.
— Он делает ошибки, — продолжаю мягко. — Все люди делают ошибки, маленькая. Я тоже их делаю, и ты тоже. Но это не делает нас плохими, это просто значит, что мы — люди.
Маша молчит, шмыгает носом, теребит подол платья.
— Он твой папа, единственный, и он защищает тебя, как умеет. Может быть, не всегда правильно, может быть, иногда совсем неуклюже, но — как умеет, как может, всем сердцем.
— Ты его защищаешь, — шепчет она удивленно, глядя на меня снизу вверх. — Почему? Он же тебя обидел...
Потому что люблю его… Потому что, несмотря ни на что, все еще люблю так, что больно дышать. Потому что не могу иначе...
Молчу, не в силах произнести ни слова.
— Женя, — она вдруг смотрит прямо, серьезно, почти по-взрослому, хотя глаза еще красные от слез, — а ты любишь моего папу? Ну, так по-настоящему любишь? Как в кино?
  
25 глава
 
Влад
Три месяца.
Тогда, после той ночи, когда Маша уснула в моих руках — я набирал сообщение. Стирал. Набирал снова.
«Прости».
«Вернись».
«Я был неправ».
Все звучало жалко. Потому я и не отправил.
Решил — так будет лучше. Для нее. Она молодая, красивая, у нее вся жизнь впереди. Зачем ей мужик с ребенком, с багажом, с неумением любить нормально? Зачем ей я — тот, кто выбросил ее на улицу посреди ночи, как… как вещь?
Убедил себя, что поступаю благородно. Что отпускаю. Что даю ей шанс на нормальную жизнь.
Вранье.
Я просто струсил.
Испугался услышать «нет». Испугался, что она пошлет меня — заслуженно, справедливо. Испугался, что мой звонок разбередит рану, которая, может, уже затянулась…
Первый месяц был адом.
Маша не разговаривала. Вообще. Смотрела сквозь меня пустыми глазами и молчала. Ела через силу — три ложки супа, полпеченья, глоток воды. Я считал каждый кусок, который она проглатывала.
Няни сменялись очень быстро… Второй месяц были сплошные истерики. И я сам начал сдаваться. Сам стал одержимо следить за Женей и ее соцсетями, где было чертовски мало фото.
Мою малышку же как прорвало.
Первая случилась в магазине игрушек. Я пытался ее порадовать, чтобы купила себе что хотела, любую куклу, любой конструктор. Маша шла мимо полок и ей было все равно. А едва я сказал, что скоро у нее день рождения, через пару месяцев, она мне ответила резкой переменой настроения и истерикой…
Вторая истерика — в школе. Позвонила учительница и я примчался.
Маша сидела под партой и не вылезала. Вокруг толпились одноклассники, кто-то хихикал, кто-то показывал пальцем. Учительница беспомощно разводила руками.
  
— Что случилось? — спросил я, опускаясь на колени рядом с партой.
— Они сказали, — всхлип, — что у меня нет мамы… И няни тоже нет… Что я никому не нужна…
Забрал ее домой. Нес на руках до машины. Она вцепилась в мою шею и плакала — тихо, безнадежно, как плачут, когда уже не верят, что станет лучше. Кажется, тогда она меня простила. Не знаю, как я это понял, но Маша снова начала мне доверять. Я был единственный, кто был рядом с ней и одновременно тот, кто все разрушил. Но… тогда было уже поздно… Поздно звонить Жене. Вероятно, она могла и отпустить эту историю. Время прошло, она кажется устроилась куда-то в садик.