Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)
— Папа! — Маша вскидывает голову, рот перемазан малиновым джемом, губы блестят. — Смотри, какие блинчики! Женя сделала! Вкусные-превкусные!
— Вижу.
Голос звучит ровно. Почти ровно — если не вслушиваться, если не знать, что произошло.
Она не оборачивается. Плечи поднимаются к ушам, линия позвоночника натягивается струной, пальцы сжимают лопатку — зачем ей лопатка, если блины уже горкой лежат на тарелке, золотистые, готовые?
Из-за меня.
Кажется, она чувствует мое присутствие каждой клеткой тела.
Сажусь за стол напротив ее места. Маша болтает про джем, про мед, про «хочу все сразу, пап, ну пожалуйста», а я отвечаю что-то — не помню что. Голос работает отдельно от сознания.
Наконец она садится — осторожно опускается на самый край стула, смотрит в тарелку. Берет блин за краешек, жует механически, не чувствуя вкуса. Скулы заострились, порозовели, ресницы опущены.
Я смотрю на нее и не могу не смотреть — на тонкие пальцы, держащие вилку так бережно, словно что-то хрупкое; на немного дрожащие ресницы; на нежный румянец, который ее выдает.
Красивая.
Когда я последний раз думал о женщине именно так — «красивая»? Не «привлекательная», не «интересная». Просто красивая, как факт…
Не помню.
Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются на одну секунду. В ее глазах — вопрос, тонкий страх, как пленка первого льда, и что-то еще: крошечная хрупкая надежда.
Нет. Показалось. Должно было показаться.
Отвожу взгляд первым — и это стоит усилия, физического, как оторвать руку от магнита. Нужно остановиться сейчас, пока не поздно, пока не наломал дров.
— Маша, доедай. Потом мультики, останешься на пару дней дома, чтобы никого не заразить…
Голос звучит тверже, чем нужно.
— Ура!
Топот босых ног, скольжение розовых носков по паркету, смех — и она убегает.
Мы одни.
Тишина наваливается тяжелой, давящей волной. Слышу свое дыхание и ее.
— Евгения, простите за то, что было наверху, — выкладываю кирпичик за кирпичиком, возвращая стену на место. — Это было неправильно.
Слово горчит на языке.
— Ничего не было. Вы просто поймали меня, чтобы я не упала.
Смотрю ей прямо в глаза. Она не отводит взгляд, упрямо вздергивает подбородок. Врет. Мы оба это знаем. Мы оба были там, оба чувствовали этот момент, вдыхали этот наэлектризованный, звенящий воздух между нами.
Но она дает мне выход — возможность сделать вид, что ничего не произошло.
— Да. Просто поймал.
— Мне нужно ехать. Работа.
Встаю слишком резко, стул скрипит по полу.
— Конечно.
На полпути к двери останавливаюсь сам не зная зачем:
— Вы можете остаться с Машей до вечера?
Зачем я спросил? Это ее работа, она и так должна остаться. Загвоздка только в том, что она ночь тут провела… Нужно будет ей заплатить за лишние часы. И за завтрак.
— Да, конечно.
Закрываю за собой дверь ванной, прислоняюсь затылком к дереву. Сердце колотится неровно, рвано, как после бега.
Что ты делаешь? Что, черт возьми, ты делаешь?
Но когда я думаю о ней — о ее медовых глазах с золотыми крапинками, о тонком бархатном голосе, о том, как она держит Машу, осторожно, как что-то драгоценное, как смеется, запрокидывая голову и морща нос, как хмурится, и между бровей появляется складочка, которую хочется разгладить пальцем, губами…
Что-то внутри становится теплее, светлее, живее…
И это пугает до чертиков, до мурашек по спине — потому что я разучился чувствовать, хотеть, надеяться. А если позволю себе надеяться хоть на секунду, а потом она уйдет, или я все испорчу, или мир снова рухнет, как три года назад…
Я не выдержу. Не во второй раз.
Включаю душ. Ледяную воду. Стою под ней, пока не немеет кожа, пока не стучат зубы, пока не возвращается контроль — холодный, жесткий, такой необходимый.
Пока не становлюсь снова тем, кем должен быть.
16 глава
Женя
Просыпаюсь от того, что горло горит. Как будто глотала наждачную бумагу. Или битое стекло. Или и то, и другое сразу.
Сглатываю — больно. Морщусь. Пытаюсь еще раз — еще больнее.
Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.
Смотрю на потолок своей комнаты. Знакомая трещина в углу, похожая на молнию.
Голова — тяжелая. Как чугунная. Веки — как будто песком засыпаны. Тело ломит. Легкий озноб пробегает по коже, хотя под одеялом тепло. Слишком тепло.
За окном — солнце. Яркое, наглое, бьет сквозь тонкие шторы золотыми полосами. Который час? Хватаю телефон. Семь. Через час на работе быть. Маша еще не ходит в школу, и я с ней провожу целые дни.
Сажусь — голова кружится. Чуть-чуть. Терпимо. Встаю — ноги держат. Нормально.
Справлюсь.
В тумбочке — аптечка параноика. Так мама называла. «Женечка, ты как старушка, вечно с таблетками». Ну и что? Зато сейчас у меня есть все необходимые лекарства. Достаю противовирусное. Жаропонижающее на всякий случай. Леденцы для горла — мятные, ядреные, такие, что слезы на глаза наворачиваются.
Глотаю таблетки. Запиваю водой из чашки на тумбочке. Вода несвежая, со вчера стоит. Плевать.
Держись, Евгения. Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Автобус качает мерно, убаюкивающе. За окном проплывают дома, деревья, остановки. Привычный маршрут. Двадцать минут — и на месте.
Сижу у окна. Повезло — место свободное было. В час пик это почти чудо.
Голова уже не такая чугунная. Легче. Таблетки начинают работать. Горло еще саднит, но терпимо — леденец помогает. Мятный холодок расползается по небу, и дышать становится проще.
Озноб отступил. Тело все еще помнит ломоту, но уже глухо, фоном. Не так остро.
Ничего. Переживу. Не впервой.
Смотрю в окно. Солнце бликует на стеклах проезжающих машин. Город просыпается, торопится, живет.
И я вместе с ним.
Маша встречает меня внизу — уже одетая, уже причесанная, уже с бантом в волосах. Криво завязанным, косым, но — сама. Гордая. Сияющая.
— Женя! Я сама! Смотри!
— Вижу, — улыбаюсь, и горло царапает даже от этого. — Красавица.
— Я уже не болею! Совсем-совсем! Можем гулять?
Щупаю ее лоб — прохладный. Нормальный. Никакого жара. Смотрю в глаза — ясные, блестящие, полные энергии. Вчерашняя вялость — как рукой сняло.
Дети. Болеют быстро, выздоравливают еще быстрее.
В отличие от взрослых.
— Можем. После завтрака и уроков.
— У-у-у…
— Маша.
— Ладно-о-о…
После завтрак для малышки. Овсянка с ягодами — для нее. Чай с медом и лимоном — для меня. Много меда. Очень много. Горло благодарно обволакивается теплом.
Маша болтает про сны, про единорогов, про замок из облаков. Я слушаю — киваю — улыбаюсь — и думаю о том, как странно устроена жизнь.
Вчера я стояла наверху. В его руках. На расстоянии вдоха от его губ…
А сегодня — кормлю его дочь овсянкой и делаю вид, что все нормально.
Все нормально?
Все нормально.
— Женя, а почему у тебя глаза красные?
Вздрагиваю. Маша смотрит на меня — внимательно, серьезно. Слишком серьезно для семи лет.
— Не выспалась.
— А почему голос хриплый?
— Много разговаривала вчера.
— С кем?
— С тобой.
Она хмурится. Не верит. Умная девочка. Слишком умная.
— Ты заболела?
— Нет.
Вранье царапает горло хуже ангины.
— Точно?
— Точно.
Маша смотрит на меня еще секунду. Потом — вздыхает. По-взрослому. Тяжело.
— Ладно. Но если заболеешь — я буду за тобой ухаживать. Как ты за мной.
Что-то теплое разливается в груди. Не от чая. От нее. От этой маленькой, серьезной, заботливой девочки, которая знает о потерях больше, чем должна знать в свои семь лет.
— Договорились.
Уроки. Математика, английский Маше даются легче, чем остальные, что меня сперва удивляет. Но потом я вспоминаю ее вечно серьезного и умного отца и все становится на места.
Маша сопит над тетрадью. Язык высунут от усердия — кончик торчит в уголке рта. Брови сведены. Карандаш зажат в кулачке, она выводит примеры на умножения