Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ)
Tommy Glub
Ищу няню. Интим не предлагать!
Пролог
Лифт бесшумно скользит вверх, и я нервно поправляю воротник блузки, рассматривая свое отражение в зеркальных стенах кабины. Двадцать третий этаж. Еще никогда в жизни я не поднималась так высоко — ни в прямом, ни в переносном смысле.
«Элитный жилой комплекс "Панорама"» — гласила табличка на входе. И это не преувеличение. Даже холл первого этажа выглядел как вестибюль пятизвездочного отеля: мрамор, живые растения в огромных кадках, консьерж в строгом костюме, который смерил меня оценивающим взглядом, прежде чем позвонить наверх.
Двери лифта расходятся, и я делаю глубокий вдох.
«Соберись, Женя. Это просто собеседование. Ты справишься».
Только вот мое сердце со мной категорически не согласно и колотится где-то в горле.
Квартира — если это можно назвать квартирой — занимает весь этаж. Двери уже открыты, и на пороге меня встречает мужчина лет тридцати в очках с тонкой оправой и с планшетом в руках. Аккуратная стрижка, безупречный серый костюм, вежливая улыбка.
— Евгения Соколова? — уточняет он и, дождавшись моего кивка, отступает в сторону. — Проходите, пожалуйста. Я Андрей Викторович, личный ассистент господина Ермакова.
Я переступаю порог и на мгновение забываю, как дышать.
Это не квартира. Это просто космос. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми расстилается весь город — крошечный, игрушечный, нереальный. Гостиная размером с мою однушку, светлая мебель, какие-то дизайнерские штуки, в которых я ничего не понимаю, но которые явно стоят как моя годовая зарплата в садике.
Каждая штука.
И лестница. Широкая, с коваными перилами, уходящая на второй этаж.
Двухуровневая квартира. Разумеется.
— Присаживайтесь, — Андрей Викторович указывает на светлый диван, и я опускаюсь на краешек, боясь лишний раз пошевелиться. А вдруг испачкаю? — Чай? Кофе?
— Воду, если можно, — мой голос звучит чуть хрипло.
Он кивает кому-то невидимому — господи, тут еще и персонал есть — и садится напротив, пролистывая что-то в планшете.
— Итак, — его голос становится деловым, — Евгения Александровна, двадцать шесть лет, педагогическое образование. Работали в детском саду номер сто восемнадцать… — он поднимает глаза, — почти четыре года, верно? Что заставило уйти?
Я принимаю из рук появившейся женщины в форменном фартуке стакан с водой и делаю маленький глоток, собираясь с мыслями.
— Состояние здоровья, — отвечаю честно. Врать смысла нет, да и не умею я. — Проблемы со спиной, врачи рекомендовали снизить нагрузку. Двадцать пять детей в группе — это… — я замолкаю, не зная, как объяснить этот постоянный гул, бесконечный бег по кругу, дни, когда голова раскалывалась так, что хотелось выть.
— Понимаю, — Андрей Викторович кивает и, кажется, действительно понимает. — Поэтому решили попробовать себя няней?
— Да. Один ребенок — это совсем другое. Я могу полностью сосредоточиться на нем, дать максимум внимания, заботы… — я осекаюсь, понимая, что начинаю частить. Нервы.
Он листает что-то в планшете — наверное, мое резюме — и время от времени задает вопросы. Про методики раннего развития, про подход к капризам, про готовность к ненормированному графику. Я отвечаю, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри все трясется.
Наконец он откладывает планшет и впервые улыбается по-настоящему.
— Что ж, Евгения Александровна, должен сказать, ваша кандидатура весьма интересна. Опыт работы с детьми, рекомендации от директора — все это говорит в вашу пользу.
Сердце подпрыгивает.
— Правда?
— Мы с вами свяжемся в ближайшие дни, — он поднимается, и я понимаю, что собеседование окончено. — Позвольте, я…
Он не успевает договорить.
Шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные.
Я поднимаю глаза — и мир на секунду замирает.
Он спускается неторопливо, одной рукой скользя по перилам, и каждое его движение — как кадр из какого-то дорогого фильма. Высокий, широкоплечий, в рубашке с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. Темные волосы чуть растрепаны, будто он только что провел по ним пальцами, а линия челюсти такая резкая, что об нее, наверное, можно порезаться.
Но главное — глаза. Серые, холодные, оценивающие.
Он смотрит на меня так, будто видит насквозь, будто считывает каждую мою неуверенность, каждый недостаток, каждый лишний килограмм.
И их немало. Этих лишних килограммов. Я знаю.
Резко мне стало не по себе.
— Господин Ермаков, — Андрей Викторович чуть склоняет голову, — это Евгения Соколова, претендент на позицию няни. Я как раз...
— Я слышал.
Голос низкий, чуть хрипловатый. Он спускается до конца и останавливается, сложив руки на груди. Взгляд скользит по мне — оценивающий, цепкий, неприятно внимательный.
Я поднимаюсь с дивана, чувствуя себя до нелепости неуклюжей. Рядом с ним — особенно.
— Здравствуйте, — выдавливаю я, ненавидя себя за этот дрожащий голос.
Он сперва не отвечает. Просто смотрит.
— Боюсь, она нам не подойдет, — наконец произносит он, обращаясь к помощнику, а не ко мне, будто меня тут нет. — Нужен кто-то… другой. Маша носится по дому как угорелая, няня должна за ней успевать. Требуется мобильность и… определенная физическая форма.
Слова вежливые. Интонация — нет.
Я чувствую, как горят щеки. Как к горлу подкатывает ком. Как хочется провалиться сквозь этот чертов дизайнерский паркет.
Он не сказал «толстая». Он даже близко этого не сказал. Но мы знаем, что он имел в виду.
«Мобильность и определенная физическая форма».
Да, конечно. Как я могла подумать, что кто-то вроде него возьмет на работу кого-то вроде меня? Наверное, у него и няни должны выглядеть так, словно сошли с глянца.
— Я понимаю, — мой голос звучит на удивление ровно. Спасибо многолетней практике глотать слезы. — Благодарю за уделенное время.
Я уже делаю шаг к выходу, уже мысленно проклинаю себя за эту идею, за надежду, за новую блузку, которую купила специально к собеседованию — когда сверху раздается крик:
— СТООООЙ!
Топот ног по ступенькам. Маленький вихрь в розовой футболочке и тонких лосинках слетает по лестнице с такой скоростью, что у меня сердце уходит в пятки. Я читала, что ребенку девять лет, но девочка выглядит мельче.
— Маша! — рявкает Ермаков, но поздно.
Девочка пролетает мимо отца, врезается мне в ноги и обхватывает их руками с такой силой, будто я — спасательный круг, а она тонет.
— Папа, нет! — вопит она, задирая голову и сверкая на меня огромными серыми глазами — точная копия отцовских, только живых, горящих. — Это она! Это та тетя! Она меня спасла!
Я застываю.
Смотрю вниз.
И вдруг узнаю.
Пухлые щечки в веснушках. Растрепанные светлые хвостики.
Сбитые коленки.
Три дня назад. Торговый центр. Маленькая девочка потерялась, ревела у фонтана — и я просидела с ней сорок минут, пока охрана искала родителей. Рисовала ей смешных котиков на салфетках, рассказывала истории про фей, а когда она расплакалась снова — обняла и держала на руках, пока не пришла запыхавшаяся женщина, няня.
Та самая девочка.
— Она меня не бросила! — Маша поворачивается к отцу, в ее голосе звенит железная решимость. — Она хорошая! Она рисовала мне котиков! И не ругала, когда я плакала!
Ермаков смотрит на меня с совершенно новым выражением. Растерянным. Это, похоже, редкость — видеть его растерянным. Потому что даже его помощник, кажется, не дышал.
— Маша, отпусти…
— Не отпущу! — она еще крепче вцепляется в мои ноги, и я чувствую, как ее маленькие пальчики впиваются в ткань брюк. — Хочу эту няню! Не хочу других! Другие злые! А она добрая! Она пахнет печеньками!
Я издаю нервный смешок. Это, наверное, мой шампунь — с ванилью и овсянкой.
Ермаков переводит взгляд с дочери на меня. С меня — на дочь. Его челюсть напряжена так, что я вижу как ходят желваки.