Развод. Я тебе (не) принадлежу (СИ)

Тишина между нами стала густой и осязаемой. Мы сидели в горах, разделенные метром пространства и годами лжи, но впервые за долгое время мы говорили на одном языке.
— Виктория подала иск, — сказала я.
— Я знаю. Мои юристы уже работают. Она не получит ни цента.
— Она угрожает опубликовать компромат на моего отца. Это уничтожит его репутацию. Все узнают, что он был не святым изобретателем, а интриганом.
  
Давид встал, подошел к перилам веранды и посмотрел на горы.
— Пусть публикует. Репутация мертвых — это забота историков. Репутация живых — это то, что мы делаем сейчас. Если это цена твоего спокойствия и безопасности нашего сына, пусть весь мир знает правду.
Я не буду платить ей за молчание. Я больше не играю по её правилам. И по своим старым — тоже.
Он обернулся ко мне. Лунный свет подчеркивал резкие линии его лица, делая его похожим на одну из этих гор — суровым, но надежным.
— Аврора, я не прошу тебя вернуться. Я не прошу прощения. Я просто прошу… позволь мне достроить эту колыбель. В буквальном и переносном смысле.
Я встала, чувствуя, как холодный ветер пробирается под пончо.
— Завтра утром придут результаты расширенного генетического теста, — сказала я, уже уходя к тропинке. — Приходи в главный дом к одиннадцати. Врач хочет обсудить план родов.
— Я буду, — тихо ответил он.
* * *
Ночь была неспокойной. Мне снились черные деревья и шепот Виктории. Она смеялась, размахивая какими-то бумагами, а потом бумаги превращались в пепел и засыпали меня с головой.
Я проснулась от резкого звука. Это был не гром. Это был звук разбитого стекла на первом этаже.
Сердце мгновенно ушло в пятки. Я схватила телефон, но экран был черным — связи не было. Глушилка.
— Марта! — позвала я, но ответом мне была тишина.
Я накинула халат и осторожно вышла в коридор. В доме было неестественно тихо. Медицинский пост, который должен был светиться мониторами, был погружен во тьму.
Я спустилась на несколько ступенек и замерла. В гостиной, освещенной только лунным светом, стояли двое мужчин в темной одежде. Они не были похожи на грабителей. Слишком профессиональные движения, слишком дорогая экипировка.
— Где она? — спросил один из них низким голосом.
— Наверху. Приказ был забрать её живой. Насчет ребенка распоряжений не было, главное — доставить её к Виктории до рассвета.
Холод, который сковал меня, был сильнее горного мороза. Это была не просто осада. Это было похищение. Виктория решила не ждать суда. Она решила забрать главный актив Громова — меня.
Я медленно начала отступать назад, в темноту коридора. Мне нужно было добраться до «тревожной кнопки», которую Макс вмонтировал в изголовье моей кровати. Но путь наверх казался бесконечным.
Внезапно дверь дома распахнулась от мощного удара. На пороге стоял Давид. В руках у него был тот самый нож для резьбы по дереву — единственное оружие, которое он успел прихватить, заметив отключение систем безопасности в гостевом домике.
— Отойдите от лестницы, — голос Давида был тихим, но в нем звучала такая яростная мощь, что нападавшие невольно замерли.
— Громов? Ты должен был быть в домике у ручья. Савельев сказал, что ты спишь.
— Савельев плохо меня знает, — Давид сделал шаг вперед, перехватывая нож поудобнее. — У вас есть три секунды, чтобы уйти. Потом я забуду, что я «просто человек», и вспомню, кем я был в девяностые, когда строил эту империю на костях таких, как вы.
Один из мужчин достал электрошокер, другой — короткий обрез.
— Нас двое, Громов. А ты стареешь. Отдай нам девчонку, и, может быть, ты останешься жив.
Я видела, как Давид напрягся, как пружина. Он не смотрел на меня, но я знала: он чувствует мое присутствие на лестнице.
— Аврора, беги в комнату! Запрись! — крикнул он, бросаясь вперед.
Дальше всё превратилось в хаотичный танец теней. Давид двигался с невероятной скоростью. Он не дрался как джентльмен. Он дрался как зверь, защищающий свою нору. Нож сверкнул в лунном свете, раздался крик боли, звук падения тяжелого тела.
Я бросилась наверх, в свою комнату. Пальцы дрожали, я никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Наконец замок щелкнул. Я упала на кровать, нащупав кнопку под подушкой.
Снизу доносились звуки борьбы, звон разбитой посуды, глухие удары. А потом — тишина. Самая страшная тишина в моей жизни.
— Давид? — прошептала я, прижимаясь к двери. — Давид!
Прошла минута. Две. Пять.
Послышались тяжелые, шаркающие шаги. Кто-то поднимался по лестнице.
— Аврора… это я. Открой.
Я распахнула дверь. Давид стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Его свитер был разорван, на лице — кровь, а рука безвольно висела вдоль тела. Но в глазах горел тот самый огонь, который я видела на яхте.
— Они ушли, — выдохнул он, медленно сползая по стене на пол. — Подмога Макса будет через пять минут. Я успел активировать резервный канал.
— Ты ранен! — я упала рядом с ним на колени, пытаясь осмотреть его руку.
— Ерунда. Просто царапина. — Он нашел мою руку и слабо сжал её. — Ты в порядке? Малыш?
— Мы в порядке, Давид. Благодаря тебе.
Он закрыл глаза, на его губах появилась бледная улыбка.
— Я же говорил… я дострою эту колыбель. Чего бы мне это ни стоило.
В этот момент в небе послышался рокот вертолетов. Макс и его группа быстрого реагирования. Помощь пришла. Но я смотрела только на Давида — человека, который только что доказал, что его любовь может быть не только клеткой, но и щитом.
  
Глава 9. Горький пепел победы
 
Тишина, наступившая после рокота вертолетных лопастей и криков спецназа, была неестественной, почти физически болезненной. Она не приносила успокоения — она давила на барабанные перепонки, словно я внезапно оказалась в вакууме. Снежные пики гор, которые еще вчера казались мне символом очищения и новой надежды, теперь выглядели как зазубренные зубы гигантского капкана, захлопнувшегося на моей шее.
Давид сидел на полу, привалившись спиной к окровавленному косяку двери. Его лицо, обычно напоминающее маску из античного мрамора, теперь было землисто-серым. Дыхание вырывалось из груди с присвистом, тяжелое, рваное, каждый вдох давался ему ценой запредельного усилия. Темная, густая кровь продолжала толчками выходить из раны на плече, пропитывая дорогой свитер и оставляя на светлом ворсе ковра безобразные, несмываемые пятна.
— Давид… не смей, — я упала перед ним на колени, не заботясь о том, что подол моего халата мгновенно промок. — Слышишь меня? Только не закрывай глаза! Громов, это приказ!
Он медленно, мучительно поднял веки. В его взгляде, всегда расчетливом и холодном, сейчас плескалось что-то пугающе человеческое. Боль, смешанная с каким-то болезненным, почти безумным триумфом.
— Ты… цела? — его голос был едва слышным шепотом, но в нем всё еще чувствовалась та стальная воля, которая построила его империю.
— Да. Я в порядке. Малыш в порядке. Благодаря тебе, идиот! Зачем ты бросился под пули? У тебя же десятки охранников, натренированных умирать за твои активы!
Давид криво усмехнулся, и на его губах выступила розовая пена — верный признак того, что пуля могла задеть легкое.
  
— Охранники… они защищают цифры на счетах. А я… я защищал свою жизнь. Ты и он — это и есть моя жизнь, Аврора. Понял это… слишком поздно. Как всегда.
В этот момент в дом ворвались медики. Всё превратилось в хаотичный калейдоскоп: резкие команды, запах аммиака и спирта, лязг разворачиваемых носилок. Давида начали быстро грузить, облепляя его тело датчиками и трубками. Макс, бледный, со взъерошенными волосами, подскочил ко мне и набросил на плечи тяжелый шерстяной плед, хотя меня колотило вовсе не от холода.