Бессердечные мальчики никогда не целуются (ЛП)

– Ненавижу тебя, – констатировала я без эмоций.
– Отлично. – Он резко отступил назад, и я ощутила поток холодного воздуха между нами. – Вот тебе условия. Либо принимаешь, либо нет. Скажешь мне, кто тебе названивает и донимает – я удалю запись. Или жди, пока я не получу диплом. Оба варианта хороши.
Телефон снова завибрировал. В порыве раздражения я выхватила его из кармана, зажала кнопку выключения, пока экран не погас, и швырнула через всю комнату, едва не угодив ему в голову.
  
– Ладно. Теперь садись и заткнись, будем разбирать задания на неделю. Ты покинешь эту школу без этой записи, Тобиас. Ты выпустишься.
Он снова улыбнулся. 
– Думаю, с таким репетитором, как ты, у меня получится.
Я резко развернулась к книгам, делая вид, что поглощена их раскладыванием. Но правда была в том, что крошечная часть меня... наслаждалась тем, что он держал надо мной эту власть. Это связывало меня с ним, создавая иллюзию, будто у меня нет выбора, кроме как проводить с ним время. Мне даже нравился тот оттенок собственничества в его тоне – хоть я и знала, что такой, как он, никогда не станет чем–то большим. Большим, чем он был сейчас.
То есть ничем.
  
Глава 24
 
Тобиас
– Давай сыграем в игру.
Слоан бросила на меня самый раздражённый взгляд за всё время наших занятий – мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.
Мы учились уже четвертый вечер подряд, и каждый раз, когда она уходила, мои щёки болели от сдерживаемой улыбки. Притворяться, что она бесит меня так же, как я её, стало утомительно.
На самом деле меня бесило другое.
То, как она закидывает волосы за ухо, обнажая нежную кожу. То, как заставляет меня сидеть в кресле через всю комнату, в то время как сама разваливается на моей кровати, болтая ногами и оставляя следы от своих упругих грудей на покрывале – пропитывая всю постель своим запахом. То, что с каждым её уходом без единого «спокойной ночи» я чувствую, будто часть меня уходит вместе с ней.
Я ждал этих занятий. И чертовски ненавидел себя за это.
– Мы здесь учимся, а не играем, – отрезала она.
Я нахмурился:
– Мне нужна мотивация.
Золотистые искорки в её глазах вспыхнули даже через всю комнату, но она лишь глубже нахмурилась.
– Мы точно не будем играть в такую игру.
Я усмехнулся, довольный, что она уловила намёк. – Я не это имел в виду, но рад знать, о чём ты думаешь во время наших занятий.
Её щёки порозовели – мне захотелось провести по этому румянцу пальцами, но я перевёл взгляд на карточки, которые она разрисовывала для моего завтрашнего теста по литературе.
– Вот правила: я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Потом ты – мне. И я буду серьёзен. – Конечно, я по–прежнему вёл себя надменно – куда ж без этого? – но, если бы я сказал, что её помощь мне не помогла, это было бы враньём.
Хотя выводить её из себя мне нравилось куда больше. Её реакции забавляли меня так же, как и свобода от Ричарда.
– Эм, нет.
– Ладно, тогда так: ты спрашиваешь, если я отвечаю верно – получаю право задать вопрос тебе.
Слоан даже не подняла глаз от карточек. Она использовала розовую ручку – специально, чтобы раздражать меня. Розовую.
– Мне не нужна помощь. Я знаю все ответы.
– Ох, какая же ты само... – Её глаза вспыхнули, когда она взглянула на меня с кровати. – Самоуверенная. Прости. Хотел сказать «самоуверенная».
– Почему ты действуешь на нервы только мне? В нашей компании ты обычно молчишь. Вечно такой угрюмый.
Я поправил её: – Твоей. Твоей компании.
– Ты же не способен на дружбу, я забыла, – вздохнула она, не отрываясь от тетради. – Почти закончила, потом проверим.
– И, если я отвечу правильно, ты разрешишь мне задать тебе вопросы.
– Какие вопросы? – она так и не подняла на меня глаз.
Что–то непривычное возникало во мне, когда мы оставались наедине. Рядом с ней я переставал быть собой.
– Пустяковые. Давай, разве репетиторы не должны поощрять учеников?
– Твое поощрение – это то, что я тебя еще не придушила, Тобиас.
Я громко рассмеялся, и она явно не ожидала этого.
– Как мило – говорить такое человеку, которого учили убивать.
– Я... – она запнулась.
– Легко забыть, чем я занимался до этого места, да? – Она опустила взгляд на мои руки, и выражение ее лица смягчилось.
Тишина повисла между нами, пока я не разорвал ее правдой:
– Я сказал это не для твоей жалости. Жалость – последнее, чего хочет такой, как я, Слоан.
– Ладно. Играю, – быстро согласилась она, усаживаясь на кровать со скрещенными ногами в тех самых спортивных штанах, что я сорвал с нее той ночью в спортзале.
Воспоминания о ее обнаженном теле вспыхнули в сознании, заставив меня внутренне усмехнуться.
– Да? – спросил я, балансируя на грани потери контроля. Слоан держала меня за яйца, даже не подозревая об этом.
Она перетасовала карточки, выравнивая их в руках.
– Если вопрос мне не понравится – отвечать не буду.
– Договорились, – сказал я, поднимаясь и прислоняясь к стене. Взгляд Слоан медленно прополз от моих ботинок до глаз, и лишь тогда она осознала, что я это заметил. – Давай, – подбодрил я, делая вид, что не замечаю вечного напряжения между нами.
Ни одна женщина в Ковене никогда не вызывала во мне ничего подобного. Я имею в виду, что медсестры могли меня завести. Нет ничего сложного – без каламбура – в том, чтобы возбудиться и заняться сексом. Но со Слоан всё было иначе. Даже глядя на её пальцы, сжимающие карточки, я чувствовал, как кровь разогревается в жилах.
Мне хотелось, чтобы её руки касались меня.
А ещё – прижать их над её головой и заставить извиваться подо мной, входя в неё с той яростью, что копилась во мне с той секунды, как я увидел, как она трогает себя на моей кровати. Это было нереально горячо.
– Назови три главных идеала эпохи Романтизма.
Я оттолкнулся от стены и зашагал по комнате, делая широкие шаги – лишь бы не броситься на неё.
– Свобода… – Не самое сложное слово. Единственное, чего я жаждал с тех пор, как оказался у Ричарда. – Воображение… и чувства.
– Моло…
– Моя очередь, – перебил я. Её рот закрылся, спина выпрямилась – она готовилась к худшему. – Какой твой любимый цвет?
Она стала собирать волосы в высокий хвост, обнажая тонкую шею, которую я целовал той ночью. Крошечные серёжки в ушах ловили свет от лампы.
Она милая.
Я замер, осознав: чёрт, я вообще когда–нибудь называл что–то «милым»?
– Любимый цвет? – переспросила она. – И это всё?
– Просто интересно, – пожал я плечами.
– В детстве мне нравился бирюзовый. А теперь – чёрный.
– Чёрный? – Я остановился прямо перед ней. – Логично.
– Это почему же? – Она смотрела на меня снизу вверх, и в её вопросе чувствовалась настороженность.
– Чёрный цвет притягивает тех, кто что–то скрывает.
Её щёки расслабились, а во взгляде появилось что–то вроде любопытства.
– Правда? Ты действительно разбираешься в значениях цветов или просто придумываешь на ходу?
– Разбираюсь. Однажды в Ковене мне приснился кошмар… – Голос стал тише, когда я повернулся к ней спиной и снова зашагал по комнате. – Со мной была Джорни. Она прокрадывалась ко мне в комнату, и мы просто лежали на кровати молча, по разные стороны.
– Да… – Слоан говорила тихо, и я цеплялся за каждый её звук. – Она рассказывала мне об этом.
– В общем, я был в таком же состоянии, как и той ночью с тобой – весь на нервах, сердце колотится, пот льётся градом. И вдруг она нарушила тишину, спросив, какие цвета были в моём кошмаре. – Я усмехнулся, качая головой. – Я не понимал, зачем она спрашивает, но всё равно ответил. А потом она начала объяснять значение каждого цвета. Говорила, что одна из пациенток психушки якобы знала магию. Гадала по рукам и всему такому – могла толковать сны, цвета, предсказывать будущее.