Бессердечные мальчики никогда не целуются (ЛП)

– Дай мне… – Слова застряли на языке, когда его большой палец коснулся моей распухшей губы, осторожно проведя по ней подушечкой. По коже пробежали мурашки, и я не смогла сдержать дрожь.
– Говори, – прошептал он. Хриплый шепот подействовал на меня, как гипноз. – Кто–то трогал тебя?
Я сглотнула.
– Нет.
Его палец замер, он глубоко вдохнул, и его резкая линия подбородка на мгновение расслабилась. Но когда его ледяные глаза снова встретились с моими, внизу живота вспыхнуло холодное пламя.
  
– Я продержу тебя здесь всю ночь, если понадобится, малышка. Ты даже не представляешь, насколько я терпелив. – Он усмехнулся. – Я годами ждал, чтобы сбежать из Ковена, и столько же продержусь здесь, если это поможет узнать, кого мне нужно наказать.
Что… Что?
– Я же сказала…
Он прервал меня, резко сжав запястье, чтобы привлечь внимание.
– Чтобы причинить боль, не обязательно прикасаться. Я знаю это лучше всех. – Его взгляд снова скользнул к моей губе, и я не смогла отрицать правду в его словах. Неужели Тобиас Ричардсон только что проявил ко мне… заботу?
– Ладно, – выпалила я. – Я расскажу.
Его губы дрогнули, когда я сдалась.
– Умница.
Я глубоко вдохнула и отвела взгляд, заново переживая события последнего часа. Это было то, что будет преследовать меня ещё долгое время.
***
Я должна была сейчас сидеть в библиотеке с Тобиасом, ну, то есть, ему нужно было учиться, а мне нет. Вместо этого я сидела на кровати, проверяя каждое из своих заявлений в колледжи, надеясь, что меня хоть куда–то примут. Чтобы стать ветеринаром. Чтобы ещё сильнее разочаровать родителей.
Не то чтобы я выбрала эту профессию назло им. Это было моей настоящей мечтой. Я всегда хотела лечить животных, и они это знали. Разве нет?.. Хотя, если они по–настоящему видели во мне лишь девочку, которую растили для политической карьеры, то, возможно, и не догадывались.
Я открыла страницу Корнеллского университета – одного из лучших для ветеринарии, но и самого проблемного в моём списке. Потому что он в Нью–Йорке. А я клялась, что никогда не вернусь в этот город. Слишком близко к ним. Слишком близко к Уиллоу.
И как только её лицо с пухлыми, как сердечко, губами всплыло в памяти, в комнате раздалась музыка. Сначала так тихо, что я едва заметила. Я медленно закрыла ноутбук, ощущая, как по спине пробежал холодок, заставив меня замереть. Что это? Мелодия узналась мгновенно – и внутри всё сжалось от паники. Температура в комнате будто подскочила, на висках выступил пот.
– «Лунный свет»…
Звуки ноктюрна Дебюсси сливались с бешеным стуком сердца. Я оглянулась на сторону Джеммы: может, она что–то оставила включенным? Но зачем ей Дебюсси? Джемма терпеть не могла музыку. Ей нужна была тишина, даже в художественной мастерской по утрам она работала под скрип угля по холсту.
Я замерла перед шкафом, руки на бёдрах. Музыка стала громче. Внутри что–то кричало: не открывай. Прямо как в том фильме ужасов, который мы с Джеммой и Исайей смотрели в воскресенье, пока он ворчал и делал вид, что ему неинтересно.
Но я всё равно потянулась к ручке. Пальцы дрожали. Надо сказать директору Эллисону, чтобы в шкафы провели свет: мысль промелькнула иронично, будто я планировала регулярно лазить туда в погоне за жутковатыми мелодиями.
Пахнущее свежестью бельё шевельнулось, когда я раздвинула форму в поисках источника музыки. Она стала громче. В глубине сознания мелькнул слабый огонёк воспоминания – последний раз, когда я слышала Дебюсси. Обрывки той ночи начали прорываться сквозь завесу памяти, и страх сдавил горло.
Я резко развернулась, пугая саму себя, и рванула к выходу, но дверь с грохотом захлопнулась прямо перед моим носом.
– А–а!
Голова закружилась, я беспомощно кружилась на месте, пытаясь сориентироваться в темноте. Лицо врезалось в дверь, зубы прокусили губу – боль вспыхнула мгновенно. Ладони, скользкие от пота, нащупывали ручку. А в темноте, под аккомпанемент рояля, сердце замирало с каждым новым печальным аккордом.
Неужели меня заперли?
Наконец мои пальцы нащупали ручку, и на мгновение меня охватило облегчение. Я повернула холодный металл, но облегчение тут же сменилось ужасом.
Заперто?
Но в этих шкафах нет замков! Их вообще не предусмотрели.
Кулаки заныли после нескольких ударов по двери, а звуки музыки теперь напоминали похоронный марш. После очередной отчаянной попытки я опустилась на пол, зажала уши ладонями и попыталась выровнять дыхание.
В голове всплывали обрывки воспоминаний: я на балконе родительского дома в северной части Нью–Йорка... Мелодия сливалась с этими образами, словно я застряла в кошмаре наяву, снова переживая ту ночь, которая изменила меня навсегда.
Сглотнув ком в горле и смахнув кровь с губ, я поднялась и снова дёрнула ручку.
Кто, чёрт возьми, меня запер?
Первым в голову пришёл Тобиас. Он единственный в этой школе, кто по–настоящему меня ненавидит. Я убью его. Пусть он даже не догадывается о травме, которую я так тщательно скрываю, но ему хуже не станет. Это уже переходит все границы.
Я уставилась на непроглядную тьму между мной и дверью шкафа, глубоко вдохнула, пытаясь заглушить звуки Дебюсси, и со всего размаху ударилась плечом в дерево. Отскочила со стоном, потирая ушибленное плечо. После нескольких таких попыток дверь наконец поддалась, слегка прогнувшись под натиском. Я подняла ногу и пнула ее изо всех сил – раздался громкий стук, будто что–то упало.
Мгновение – и моя рука уже крутила ручку. Я распахнула дверь и рухнула на колени, жадно вдыхая прохладный воздух комнаты после удушливой жары шкафа.
Мелодия Дебюсси все еще звучала. Я смотрела на висящую одежду, которая вдруг казалась зловещими тенями, а не безобидной клетчатой тканью. Комната была пуста и выглядела так же, как и раньше, если не считать опрокинутый стул в паре сантиметров от меня.
Страх сменился яростью. Я отогнала воспоминания о той ночи и, не обращая внимания на кровь на губах, направилась прямиком к Тобиасу.
***
– Пойдём.
Я поплелась вперёд, переводя дух после своего рассказа. Если можно назвать рассказом урезанную версию, в которой я умолчала обо всем важном. Оставила только факт: меня заперли в шкафу. Ни слова о том, что для меня значит эта мелодия. Или почему она вызвала такую панику. И уж тем более о том, что теперь я не чувствую себя в безопасности, понимая: это была не очередная выходка Тобиаса.
– Ты мне не врешь? Я тебе не верю.
Неужели правда не он?
Тобиас остановился у выхода из тренажерного зала. Его спина напряглась, он обернулся, не отпуская мое запястье, и холодным взглядом скользнул по моей губе. Я едва сдержала порыв стереть засохшую кровь.
– Ты и не должна мне верить, – тихо сказал он. Густые ресницы отбрасывали тень на его голубые глаза. – Но я не вру. Не стал бы запирать тебя в шкафу... если бы сам не был там с тобой.
Едва уловимая усмешка мелькнула на его губах, прежде чем он отвернулся, и мои мысли спутались. Его слова эхом отозвались где–то внизу живота, и там же разлилось тепло, когда до меня дошел скрытый смысл его слов.
Заперта в шкафу с ним?.. И почему это звучит так... заманчиво?
Не в силах сдержать любопытство, я спросила:
– И что это, по–твоему, значит?
  
Но вместо ответа он продолжил тащить меня за собой через темные коридоры Святой Марии. Большинство учеников уже разошлись по комнатам или доедали ужин в столовой, поэтому нам попадались лишь редкие младшеклассники. Тишина висела между нами, пока я шла следом, будто Тобиас вытаскивал меня из пучины.
Когда мы остановились у моей двери, он наконец отпустил мое запястье. Его резко очерченный подбородок подсвечивался мерцающим светом настенного бра.