Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

Он не здоровается, только коротко, официально кивает.
— Ну вот мы снова и встретились, Анна Владимировна, — произносит не без злорадства. — Весьма отрадно, что с Александром Дмитриевичем так просто сговориться.
Всего несколько дней назад Архаров сулил Вельскому шиш, а не Анну. Стало быть, за это время условия задачи изменились.
Шеф молча стоит у окна, по лицу ничего не прочесть. Одно ясно: вмешиваться он не спешит.
  
— Не вышли на бомбистов? — спрашивает Анна вполне доброжелательно. Если Архаров решил, что с жандармами следует работать, ни к чему раздувать искры между ведомствами.
— Покамест нет, — желчно цедит Вельский, — а это дело государственной важности! Реформа женского образования, которую так рьяно продвигает министр, наделала много шуму в ортодоксальных кругах. Государь готовит манифест, а в столице беспорядки! Мне приходит в голову, что буйным анархистам всë равно, против чего сражаться, — против механизмов, фабрик, образования… А ведь православные души, не лягушатники какие, которые чуть что баррикады городят.
— Чего же вы от меня хотите?
— Завтра утром мои эксперты ждут вас у себя, — отвечает Вельский. — Посмотрите на остатки бомбы, авось придет что нового на ум.
— Как бы вы не переоценили мои способности, — осторожно произносит Анна. Не хотелось бы ударить в грязь лицом перед заносчивыми жандармами.
— Мы готовы хвататься за любую соломинку, — угрюмо говорит он. — Что ж, засим откланиваюсь.
Она терпеливо ждет, пока Архаров лично провожает гостя до холла. Тот возвращается быстро, деловито предполагает:
— У вас, должно быть, полно вопросов, Анна Владимировна?
— Только один, — быстро уточняет она. — Адрес, куда мне завтра следует явиться.
— Это всё? — он как будто даже разочарован. Анна пожимает плечами.
— Мне до ваших договоренностей дела нету. Это не тот случай, когда приказ требует пояснений, — вспомнив прошлую ночь, добавляет она.
— Очень жаль такое слышать, — вздыхает Архаров. — А ведь я продал вас за полное досье на Ширмоху, которое у жандармов куда полнее нашего.
— Ну, надеюсь, не продали, а сдали в аренду… А вы будто довольны собой, — отмечает Анна, гася улыбку. Архаров и без того лучится желанием похвастаться, и ее великодушия не хватает на то, чтобы подпитывать его мальчишеский азарт.
— Если преступникам можно безнаказанно ворваться в отдел полиции, то грош нам цена, Анна Владимировна. С заказчиком пусть императорская канцелярия разбирается, а вот Ширмоху мы возьмем — громко и показательно. Даже если за ним стоят сами великие князья.
— Станут они связываться с таким отребьем.
— Нет, наш клиент не отребье. Он ведет довольно респектабельный образ жизни и вхож во многие гостиные… Вот как ваш Раевский.
— И охота вам вспоминать его всуе, — скучнеет Анна.
— А вы что же, напрочь его забыли? — небрежно интересуется Архаров, но взгляд такой цепкий, пристальный, что очень хочется от него увернуться, сбежать. Выручает светская выучка, и Анна твердо выдерживает этот взгляд. Она не намерена обсуждать ни Раевского, ни свою былую любовь, ни то, что от нее осталось.
Вот уж что Архарова совершенно не касается.
— Жду от вас адрес, — напоминает она холодно.
— Я пришлю за вами служебный пар-экипаж, — обещает он.
* * *
Прохоров держит слово и ближе к вечеру приглашает Анну наверх, в одну из допросных. Курицын бледен и изможден, и ей кажется, что когда-то она выглядела точно так же, — это особая печать всех, кто содержится на Шпалерной.
И всë же он еще красив — не той слепящей красотой, которая досталась офицеру Ярцеву, а приглушенной и мягкой, почти стертой затхлым воздухом, теснотой и отсутствием солнечного света.
Прохоров указывает на стул перед столом, уступая сцену, а сам устраивается в уголке, за конторкой писаря. Это вызывает растерянность: Анна ведь планировала не самолично вести допрос, а только побыть на нем. Она неуверенно садится, вглядываясь в сидящего перед ней человека.
— Какие интересные у вас наручники, — робко примечает она. — Я таких прежде не видела.
Курицын с усмешкой кладет руки на стол, позволяя ей разглядеть их получше. Это не грубые кандалы, что мастерили прямо в тюрьмах, и не те, что она носила на этапе, — с цепью и заклепками, которые гнули на глаз. Здесь работа тонкая: дужка поворачивается в пазу, замок утоплен в браслет — не подберешься. На скобе небольшое клеймо: «С.-Петербургский механический завод».
— Новейшая разработка для особо склонных к побегу преступников, — подсказывает Прохоров.
— И что же, — Анна склоняется ниже, изучая переплетения металла, — вы рассчитываете снова бежать с каторги, Илья Андреевич? Уповаете на то, что смертная казнь нынче не в почете?
Курицын молчит и, кажется, не собирается вступать в беседу. Да, Анна тоже молчала, это хорошая тактика, помогающая не запутаться в показаниях.
А еще ты не произносишь ни слова, когда тебе всë равно, что будет дальше.
— И я мечтала сбежать, — признается Анна задумчиво, — каждый день, все восемь лет. Но летом вокруг были болота, а зимой — снежная пустыня. Сотни и сотни верст без человеческого жилья. И всë равно порой хотелось наплевать на всë и уйти, пусть даже лишь затем, чтобы найти смерть в этой тундре. Меня остановила только мысль об Игнатьиче… Это старый шифровальщик, единственный человек, который разделил со мной все тяготы. Он бы просто не выжил в одиночку… Да он и не выжил, умер через несколько недель после моего освобождения.
— Бежать надо с этапа, — размыкает губы Курицын. — Там вечный хаос, люди дохнут как мухи, не досчитаться каторжан — обычное дело.
— На этапе я, кажется, и вовсе не могла думать. Знаете это ощущение загнанного в капкан зверя?
— Кто вы такая? — на лице Курицына появляется нечто вроде слабого интереса.
— Анна Аристова. Поднадзорная.
— Переметнулись на сторону фараонов?
— Вы тоже попали в богадельню Филимоновой не от хорошей жизни, — рассудительно замечает она. — Бежать с каторги — одно дело. А мыкаться в столице без документов — другое. Что ж вы не осели где-нибудь в провинции? Россия большая, глухих углов много.
— Люблю Петербург, — объясняет Курицын просто, — есть в нем неизъяснимая, меланхоличная прелесть.
— Правда? — удивляется она. — Неужели вы впервые бежали не ради мести Чечевинской?
— Кому? — хмурится он.
— Институтке, которую вы ранили.
— Да, действительно, — Курицын как будто удивлен. — Я и позабыл, как звали ту девицу.
Немыслимо! Сама Анна восемь лет грезила об одном: уничтожить Архарова. Она цеплялась за эту мысль в самые отчаянные времена и вернулась в Петербург с единственной целью. И теперь Курицын пытается убедить ее, что просто выбросил из головы барышню, отправившую его на каторгу?
Кто из них больше болен?
— А вот Чечевинская вас не забыла.
— Вы и до нее добрались? — поражается Курицын. — И как она поживает? Замужем, трое детей?
— В монастыре. Кается.
— Какая глупость, — сердится он. — Кому и зачем нужно ее раскаяние? Стоило ли ломать две жизни вместо одной?
У Анны голова идет кругом. Курицын как будто назло противоречит всем ее убеждениям.
— Да, Чечевинская так и сказала… — произносит она медленно. — Мол, Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда… И всë же вы осмелились.
Его лицо леденеет, и она понимает: разговор окончен. Они ступили на слишком зыбкую почву.
— Убийство, — продолжает Анна отрешенно. — Самое страшное, что может человек сотворить со своей душой… Вы знаете, я так и не решилась переступить эту черту когда-то. Верила, что, пока только взламываю сейфы, а не готовлю бомбы, всë это игра… А на суде услышала имена тех, кто пострадал из-за нашей игры. Охрана в основном. Не поверила, конечно. Решила, что полиция просто сбрасывает на нас нераскрытые дела… Но правда в том, что я до конца своих дней всегда буду хуже многих людей в этом мире.