Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

На его лицо ложится тень.
— Анна Владимировна, — тянет он виновато, — не положено ведь.
— Я сопровожу, — произносит подошедшая к ним Началова. Хорошенькая, в богатом полушубке из сибирской белки, румяная с мороза, она кажется изящным цветком, распустившимся среди камней.
— Не спится вам, Ксения Николаевна? — спрашивает Анна, поднимаясь за машинисткой по лестнице. Ее всë еще удивляет, что такая со всех сторон благополучная барышня добровольно поступила в полицию.
  
— Да меня завалили документами из богадельни, — объясняет Началова. — Паспорта, выписки, справки, книги расходов и доходов… Даже вчера пришлось приехать в контору. А тут только я да Александр Дмитриевич. Очень неловкая история.
Значит, по крайней мере вчера Архаров был жив. Хотя Анна даже не знает, зашел ли кто-то из полицейских на исповедь в Рождественский храм или операция еще только планируется.
— Отчего же неловкая? — отвлеченно спрашивает она, пока Началова гремит ключами, открывая кабинет сыщиков. На самом деле Анна просто повторяет последнюю фразу, не особенно вникая в смысл или интересуясь ответом.
— Ну, знаете, мы вдвоем на целом этаже. Разные сплетни могут пойти.
Ах, ну конечно. Молодые девушки блюдут свою репутацию, это Анна давно перестала.
— А вы что хотели-то? — спохватывается Началова.
— Проверить одну вещь.
Она идет в каморку, обходит определитель по кругу и наконец замечает то, что не видела прежде, — клеймо мастера. Витые буквы «ВА», от которых с раннего детства ее брала легкая дрожь гордости.
— Владимир Аристов, — замечает Началова, глядя на то, как Анна кончиками пальцев касается клейма. — Ваш отец, насколько я слышала?
— Мой отец.
Когда-то ей так нравилось быть его дочерью. Это делало ее совершенно особенной в глазах других людей. За отцом всегда тянулся флер благоговения и всеобщего уважения. Где бы он ни появлялся, это неизменно производило эффект.
Высота, с которой Анна упала, головокружительна.
— А вы не жалеете? — шепчет Началова с робостью человека, который совершенно точно знает, что лезет не в свое дело, но ничего не может с собой поделать.
— О чем? — не понимает Анна.
— О том, что погубили себя из-за любви.
Она явно восхищается и одновременно ужасается порочностью своей собеседницы.
Однако перед Началовой стоит не та Анна, которая сжигала досье Раевского в мусорном баке. Пока непонятно, какой женщиной она становится (удивительной, голосом Архарова шепчет память), но сдаваться явно не намерена.
— Ксения Николаевна, — мягко отвечает она, — я совершенно не считаю себя погубленной.
— Как? — с детской непосредственностью ахает та, и Анна смеется.
— У меня есть работа, дом, семья, — перечисляет она, поскольку Зина и Голубев действительно ею стали.
— Но ведь… ведь теперь ни один приличный человек из хорошего общества не решится к вам посвататься, — выпаливает Началова, и в ее голосе слышится неподдельное сожаление.
— Что ж, значит мне повезло, раз меня притягивают неприличные, — снова смеется Анна, чем окончательно приводит Началову в смятение.
* * *
Она сталкивается с Прохоровым на лестнице и сразу цепко хватает его за рукав.
— Кто-то уже сходил в Рождественский храм? — спрашивает тихонько.
Он страдальчески кривится:
— Зря Александр Дмитриевич с вами разоткровенничался. Ну к чему барышне-механику вникать в такие детали сыщицкой службы?
— Падать в обмороки и заламывать руки я не намерена, — успокаивает его Анна.
— Ну а коли вам всë равно, так чего любопытствуете? — ехидничает он. — Григорий Сергеевич, — сердито шипит она, — вам сказать сложно?
— Вчера один мелкий купчишка сунулся в храм, — сдается Прохоров, — и дюже изволил жаловаться на некого Рыбина, который повадился лазать в окно его жены.
— Какого Рыбина? — изумляется Анна. — Какой жены?
— А вы чего ожидали? — в свою очередь удивляется Прохоров. — Что мы попросим убить начальника отдела СТО? Это после всей шумихи, которую мы закатили? Нет, тут у нас налицо драма маленького человечка, который устал сносить обиды.
— А Рыбина-то вы где взяли?
Прохоров награждает ее сочувствующим взглядом, от которого она тут же ощущает себя дурочкой. Анна немедленно вспыхивает: а вот если она его в ответ завалит тангенциальными напряжениями в золотниковом механизме или спросит про зазор в подшипнике скольжения? Получится ли у него сохранить такой же умный вид?
— Настоящий Рыбин уехал к тетке в деревню, а вместо него Александр Дмитриевич покамест в усах походит.
— И к жене купчишки в окно продолжит лазать? — уточняет она, в очередный раз уверяясь в том, как тщательно Прохоров готовит чужие личины. Она уже на своей шкуре успела ощутить его предусмотрительность — во время липового ареста в Тряпичном флигеле. Старый лис не позволит, чтобы с его драгоценным Сашенькой что-то плохое случилось, тут можно не сомневаться. Однако и изуродованный женский труп в вагоне первого класса явственно говорит о том, что убивать в богадельне умеют ловко.
— Всенепременно продолжит, — охотно кивает Прохоров.
— И как долго сей маскарад продлится?
— Нам обещали решить дельце в неделю. Содрали пятьдесят целковых, между прочим.
— Всего? — вырывается у нее.
Как дешева, оказывается, человеческая жизнь.
* * *
Неделя похожа на кисель — густая, едва тянущаяся. Анна прилежно работает, помогает Пете с клерком, и Прохоров блестяще задерживает мошенника в одном из банков.
Кажется, что с приходом по-настоящему крепких морозов Петербург притихает, греется у печурок и не спешит совершать преступления. Анна возится в лаборатории со снимками, перебирает фотоматоны, чуть-чуть усовершенствует проклятон, отчего тот делает меньше ошибок при записи. Это вызывает в ней настоящий приступ самодовольства: она доработала устройство, изобретенное отцом.
Архарова ожидаемо все эти дни в конторе не видно, но Прохоров каждое утро прилежно докладывает: пока тихо. И она каждое утро возмущается: чего же тянут эти убийцы? Скорее бы уже всë завершилось.
Но богадельня свое слово держит, и вечером в пятницу Феофан врывается в мастерскую с ликующим:
— Повязали! Повязали душегуба, Анна Владимировна! Парнишка — в чем душа только держится, но сопротивлялся, как черт рогатый! Втроем еле скрутили. Благо, только с ножичком на мокруху пошел, без ствола.
— Какого душегуба? — подпрыгивает Петя, который искренне верит, что Архаров уехал к семье в Москву.
— Ранили кого? — спрашивает Анна как можно спокойнее.
— Не, — отмахивается Феофан, — так, Александра Дмитриевича поцарапали только, но это пустяк совсем. Медников и Прохоров сейчас попа этого под арест берут, — его простодушная физиономия, щедро украшенная веснушками, омрачается. — Грех-то какой в божьем доме такие злодейства проворачивать!
— Попа под арест — это плохо, — флегматично замечает Голубев. — Церковь вой поднимет до небес. У них свой собор, свой суд. От митрополита до пономаря — за своих горой стоят.
Анна молча дергает чистый лист бумаги из стопки и решительно пишет:
«Я бы хотела прийти в воскресенье на обед. Анна».
— Виктор Степанович, у вас случайно нет конверта? — обращается она к Голубеву. Тот молча перебирает бумаги на рабочем столе и протягивает ей требуемое.
Феофан, размахивая руками, в красках рассказывает Пете о том, как они охраняли, как ловили.
Анна выводит адрес и выходит в холл. Протягивает письмо дежурному Сëме:
— Голубчик, не отправите с Митькой?
— Сей момент, Анна Владимировна!
Она возвращается в мастерскую и вместе с Петей дослушивает историю Феофана: «А он как прыгнет! А Архаров ему как в глаз!»
  
— Правда только царапина? — невпопад уточняет Анна.
— Да по шее только — чирк! Даже вену не задело.
— Даже, — передразнивает она сердито.
Феофан не понимает, в чем провинился, примолкает. Петя ставит чайник, звенит кружками. Голубев продолжает работать.