Неисправная Анна. Книга 2 (СИ)

  
Неисправная Анна 2
   
Глава 01
 
Глаза медленно привыкают к полумраку — здесь горит только несколько свечей и совершенно нет окон, отчего хочется распахнуть дверь и впустить немного дня внутрь.
Грубые половицы скрипят и прогибаются под ее ногами, когда Анна неуверенно движется вперед. Иконы старые, потемневшие, грозные.
  
Священника не видно, и от этого еще страшнее. Как будто ее заперли в полном одиночестве и выбраться на свободу уже не получится. Станция «Крайняя Северная» — небольшая, напичканная механизмами коробка среди льдов — вдруг перестает быть воспоминанием и становится действительностью. Анна уже решает наплевать на расследование и бежать отсюда со всех ног, но замечает замызганную фуфайку, висящую на стене, и безо всякого стеснения срывает ее с гвоздя, накидывает на себя.
Так гораздо теплее, и сердце успокаивается, перестает бешено колотиться. Это всего лишь часовня на заднем дворе богадельни. Она в Петербурге. Стоит ей захотеть — и окажется в теплой квартире Голубева.
Она всë еще вольна распоряжаться своей жизнью.
— Я вижу, дочь моя, ты привыкла брать чужое без спроса, — раздается тихий вкрадчивый голос, и в небольшом проеме за аналоем появляется невысокая худая фигура, закутанная в черное.
— Холодно, — объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой — «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.
— Подойди, чадо, — велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест — тусклый, тяжелый.
— Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, — нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.
Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:
— В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.
— Каешься ли в сем?
Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире — а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…
— Каюсь, — угрюмо соглашается она.
— В чем же еще?
Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.
— За остальные свои преступления я уже раздала долги, — говорит она резко. — Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?
— Но ведь мы говорим не о наказании, — возражает он спокойно. — Мы говорим о раскаянии.
— Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? — спрашивает она с усмешкой.
— Посмотри на себя, — в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? — Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.
— Вскрывала сейфы.
— Редкое умение. Откуда оно у тебя?
— Мой отец был механиком.
— Отчего же ты здесь, а не дома?
— Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?
— Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.
По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.
— Я здесь нелегально, — шепчет она. — Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг — и я окажусь на улице.
— И что же ты намерена делать?
— Просить о милости, — Анна поднимает на священника взгляд, — или же… о какой-нибудь работенке?
— О тебе позаботятся, дочь моя, — ласково заверяет ее священник.
* * *
Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.
В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.
Наконец, она встает из-за длинного стола, ухватив напоследок несколько ломтей хлеба и распихав их по карманам пальто.
— Мы дадим тебе место, — сообщает Аграфена. — Пока поживешь в общем женском доме, а там посмотрим. Правила у нас строгие, но ты привыкнешь.
Они снова выходят во внутренний двор, проходят мимо часовенки к дальним строениям. Анна глубоко и с облегчением дышит свежим морозным воздухом, стреляя глазами по сторонам.
Несколько людей чистят снег, женщина торопится с ведром помоев, мужчины катят какие-то бочки. Дети играют в снежки, и их звонкие крики разгоняют зловещие призраки.
Женский дом — угловая часть здания, защищенная деревянным забором. Аграфена толкает калитку, поясняя:
— На ночь она закрывается.
Анна останавливается, разглядывает щеколду и не верит своим глазам:
— Снаружи?
— Мы чтим благопристойность, — поджимает губы Аграфена.
— Запирая женщин?
— Гордыня и строптивость, — повторяет грымза вслед за священником. — Ну ничего, мы это исправим.
Анна ежится, радуясь, что ночевать ей здесь не придется. Прохоров строго-настрого велел уходить еще до ужина.
— Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, — рассказывает Аграфена, — мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.
— Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? — оглядывается Анна во двор.
— Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.
С этим трудно не согласиться.
В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах — ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.
Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?
— Сейчас все на работах, — Аграфена подходит к одной из кроватей, — можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.
— А Тихон зачем? — хмурится Анна.
— Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, что шумиха тебе ни к чему? — прищуривается Аграфена.
Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:
— Да кто же с Вяземки бежит в полицию!
— Всë одно проводит.
Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.
— Я там задолжала немного… — юлит она. — Двадцать копеек всего, да только и тех нету.
— Тем более надо вернуться и заплатить, — решает грымза. — Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.
— Отработаю, — соглашается Анна. — Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще кому-то…
— Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.
Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.
Потом осторожно заглядывает в сундуки — тряпье, жития святых.
  
Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи — расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.
Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.