Маньчжурский гамбит. Книга вторая

Охренеть можно. Откуда вообще это знаю?! Может, слышал в беспамятстве? Князь вряд ли был знаком с подобной конструкцией. А уж я сам – подавно.
Медленно втянул носом воздух. Странный аромат. Смешались резкие ноты камфоры, горьковатый дух жженой полыни и сладковатый аромат сушеных кореньев.
– Жар спал, – раздался вдруг голос Сергея Петровича. – За три дня! Это чудо какое-то. Мастер Шэнь, вы просто волшебник. Удивительно, что после ранения и штопки на скорую руку, у князя не начался сепсис. Ваша мазь творит невозможное. Рана выглядит так, будто прошла неделя, не меньше. Она затягивается прямо на глазах!
  
– Благодарите Манью, друг мой, – ответил китаец. – Это всё её заслуга. И её снадобья. Три дня моя внучка не отходила от вашего князя.
Я медленно, стараясь не тревожить бок, скосил глаза в сторону.
Слева возвышалась «стена тысячи ящичков» – огромный аптечный шкаф байцзыгуй. Темное дерево, засаленные медные ручки и бесконечные колонны иероглифов.
В следующую секунду до меня дошло. Я только что мысленно дал определение еще одному явлению китайской жизни. Нет, сто процентов это не чудеса и не волшебство. Наверное, пока валялся без чувств, в моём присутствии кто-то говорил все эти дурацкие слова.
Осторожно повернул голову в другую сторону. Возле низкого столика, стоявшего прямо на кане, сидели двое.
Первый – китаец. Похоже, тот самый Мастер Шэнь. Он выглядел как ожившая мумия. Глубокие морщины, редкая седая бородка. Шэнь методично стучал пестиком в каменной ступке, растирая какой-то порошок. Рядом, поджав ноги по-турецки, устроился доктор.
– У вас талантливая внучка, мастер, – продолжил Сергей Петрович. – Почему вы упрямитесь? Позвольте обучить её европейской хирургии. Она ассистировала великолепно – ни разу не вздрогнула. У девочки рука хирурга и железные нервы.
– Не женское это дело, – отрезал китаец, ритмичный стук пестика на мгновение оборвался. – Одно то, что я позволил ей ухаживать за чужим мужчиной, – уже пятно на нашей семье. По конфуцианским канонам женщина не должна касаться постороннего, даже чтобы спасти ему жизнь. Тем более – «фан-гуя», иностранца.
Шэнь тяжело посмотрел на доктора.
– Я стар, доктор Петрович. Традиции – это единственная опора, которая защищает мой дом от хаоса. В Харбине Манью считают порядочной девушкой. Но если поползут слухи, что она провела три ночи у постели русского офицера, а потом и вовсе начала резать людей, как мясник… Ни одна достойная семья не возьмет её в жены. Тень позора ляжет на голову Манью навсегда. Никакие ваши знания не отмоют это пятно. Хирургия – ремесло для цирюльников и коновалов. Моя внучка должна быть матерью семейства.
– Вы слишком старомодны, мастер Шэнь. Мир вокруг нас горит, империи рушатся, старые правила рассыпаются в прах.
– Мир может гореть и рушиться сколько угодно, – философски заметил китаец, возвращаясь к своей ступке. – Но пока человек соблюдает традиции и чтит предков, он остается человеком. Как только отворачивается от канонов – превращается в дикую собаку.
Китаец поднял на доктора тяжелый взгляд.
– Думаю, через пару дней вы заберете своего друга. Здесь ему оставаться нельзя. Моя лавка – не крепость. Опасно для всех. Для него, для меня, для Манью. Не разглашайте тайну нашей дружбы, доктор.
Рука китайца снова не мгновение зависла.
– Проснулся, – констатировал он, даже не глянув в мою сторону.
Доктор тут же повернулся. Его лицо, осунувшееся и бледное, с пожелтевшим синяком, выражало смесь крайнего облегчения и профессионального азарта.
– Ну наконец-то! Радость какая! Павел Александрович, не делайте резких движений.
Сергей Петрович, прямо на коленях, подполз ко мне.
Я попытался что-то сказать, но горло словно засыпали сухим песком. Вышел только невнятный хрип.
Доктор осторожно прикоснулся к моему боку, проверяя повязки.
– Вам невероятно повезло, князь. Пуля из этого «дамского» деринджера… мягкий свинец, калибр сорок первый. Страшная штука на самом деле. Она ударилась в одиннадцатое ребро, раздробила его и ушла вниз, в брюшную полость. Если бы двигалась по прямой – вы бы не дожили даже до этой аптеки. Но ребро самортизировало удар. Тем не менее, повреждения были критические. Гематома в брыжейке, задето две петли кишечника. Я шил вас три часа.
Сергей Петрович оглянулся, посмотрел на мастера Шэня, который продолжал методично долбить по своей ступке.
– Если бы не снадобья… Я хирург, верю в скальпель и антисептику, но то, чем они промывали рану – серебряная вода, настои каких-то грибков и полыни… Это за гранью моего понимания. У вас не просто нет сепсиса – края раны начали стягиваться на вторые сутки. Это буквально воскрешение. Лихорадка была очень сильной. Мы боялись – мозг не выдержит. Но вот он вы! Лежите и смотрите на меня ясным взглядом!
Откуда-то снизу донесся звон колокольчика, затем – тяжелые, уверенные шаги и знакомый бас.
– Мастер Шэнь! Эй мастер! – громкий голос Тимофея приближался, – Вы где? Принес всё по списку, что отметили. Свежие бинты, бульон из молодой телятины… Всё чин по чину, высшего качества.
– Иди сюда, воин, – ответил китаец, отставляя ступку. – Шумишь, как лавина в горах.
Бумажная дверь мягко поехала в пазах, в комнату протиснулся вахмистр. Вид у него был такой, будто он прорывался из окружения и три ночи не выпускал из рук шашку. Щеки ввалились, глаза красные, как у кролика-альбиноса.
Тимоха увидел, что я смотрю на него и замер на пороге. Его руки, сжимавшие бумажный пакет, мелко задрожали.
– Ваше сиятельство! Слава тебе, Господи! Услышал-таки мои молитвы! Простите, Пал Саныч… – Тимоха покачал головой. – Не уберег.
– Перестань… – выдавил я, – Пить дай. И не скули.
Тимофей подскочил к кану. Поставил пакет, засуетился.
На небольшом плетеном столике нашелся кувшин с водой. Вахмистр осторожно приподнял мою голову, начал тихонько вливать влагу.
Холодная вода оказалась неимоверно вкусной.
Я сделал несколько глотков и снова откинулся на подушку. Мысли в голове всё еще плавали.
– Рассказывай, – приказал Тимофею, когда дыхание немного выровнялось. – Что в эшелоне? Как обстановка в городе?
Казак пристроился с краешку. Чтоб не мешать. Доктор и китаец просто сидели молча.
– В эшелоне, ваше сиятельство, режим особой важности, – тихо начал Тимофей. – Только наш ближний круг знает правду. Петр Селиванов, Василий Прокин, генерал Корф. Ну и те, кто были с нами ночью. Для остальных вы заняты важными делами. Я рассудил, ни к чему слухи о вашем ранении. А так – дисциплина железная.
Я слабо кивнул. Молодцы. Информационный вакуум в такой ситуации – верное решение.
– А в городе что слышно?
– А город, Павел Александрович, гудит как потревоженный улей. Вспышки эти ваши, гранаты светошумовые… Знаете, что сейчас в чайных на Пристани шепчут?
Вахмистр наклонился ближе.
– Когда наш грузинский князь устроил представление за дверями, бандиты решили, их дело совсем плохо. Мы ушли, они, как крысы, в разные стороны побежали. И слух понесли. Мол появился новый господин. Князь. Мощный, дерзкий, с целой армией за спиной. Китайские военные теперь в полной уверенности, что вы – тайный эмиссар японской разведки, присланный навести порядок среди русских. Дескать, у вас с Квантунской армией договор железный. А японцы… – Тимофей коротко хохотнул. – Японцы уверены ровно в обратном! Они думают, что вы – личный протеже маршала Чжан Цзолиня, присланный из Мукдена, чтобы подмять под себя русские активы и вышвырнуть разбойничьи рожи бывших русских офицеров. В общем, народец уверенно бает – князь Арсеньев серьёзный человек. С ним лучше не связываться. Больно велика сила за его спиной.
  
Я закрыл глаза, переваривая эту феерическую кашу. Вышло даже лучше чем рассчитывал. Неожиданно.
– Пока все, кто в этом городе власть имеют, не хотят вредить вам, – продолжал Тимофей. – Присматриваются. Ждут. Так рассудили – ежли вы явились к Горелову, но в живых оставили, значит опасаться вам нечего. Вот теперь все и затаились. Смотрят, что дальше будет. Боятся выбрать не ту сторону.