Госпожа Луна
— Думаешь, она хотела тебя вернуть? — Наташа не на шутку заинтересовывается.
Ощущаю нотку ревности.
— Не знаю. Возможно. Не думаю, что с моим уходом она много потеряла. Но чего-то всё-таки лишилась. Зато я умчался со всех ног, мне стало свободнее.
Популярно объясняю фундаментальную основу отношений. Обдумывал как-то эту тему. Союз прочен, когда он взаимовыгоден. Если распад лишает каких-то радостей, удобств, элементов комфорта, то он затруднён. Разумное сожительство пары энергетически выгодно.
— И что ты потеряешь, если я уйду?
Надеюсь, праздное, а не практическое любопытство.
— Очень много. Потеряю возможность любоваться твоими ножками, например, — глажу её по шелковистому бедру, она в коротком халатике.
— Во мне тебе только ножки нравятся? — грозно хмурится.
— Остальное под одеждой не видно. Но при гостях ты так не ходи. Ещё ты рыбные пироги классно делаешь…
Продолжение разговора о сексуальных потребностях непроизвольно переходит к собственно сексу. Хватаю её в охапку и тащу в спальню.
Через полчаса лежу опустошённый и думаю. Как-то невероятно легко с ней жить. Когда зашли в квартиру первый раз, прошёлся я по-хозяйски и сразу выложил Наташе, как вижу нашу счастливую совместную жизнь:
— Территория кухни — твоя вотчина, где ты будешь царствовать и править. Содержимое холодильника и запасы готовой еды — твоя забота.
Первый мой антифеминисткий тезис почему-то возражений не вызвал. Видимого неодобрения не просматривалось, как и особого восторга.
— Мне не прекословить, моё слово — закон!
Очередной домостроевский тезис тоже открытого противодействия не встретил.
— Вся остальная территория квартиры, за исключением моего кабинета, на твоей ответственности. Чистота и порядок должны быть идеальными.
Наташа состроила хитренькую гримаску, которую не смог расшифровать. Только один вопрос задала:
— Финансово обеспечишь?
— Если не потребуешь золотого унитаза, а удовлетворишься фаянсовым, то запросто. Ну, я надеюсь. Здесь, говорят, цены раза в два ниже московских.
Немного поболтали о семейном бюджете. Совместно пришли к выводу, что работать Наташа будет, но желательно неполный день. Иначе затоскует одна целыми днями в квартире. Сама так сказала, что понятно. Людям, особенно женского пола, жизненно необходимо общение.
— Имей в виду, спрашивать буду строго, — смотрел на неё по-настоящему грозно. — Если замечу непорядок, наказание получишь беспощадное.
Провёл пальцем по плинтусу, показал след пыли, как пример её возможной будущей халатности.
— Какое именно? — явно заинтересовывается молодая жена.
— Сначала ликвидируешь косяк. Затем наказание, — лицо моё стало жестоким, челюсть выдвинулась вперёд. — Затащу в спальню или прямо на месте жестоко и зверски изнасилую. Возможно, неоднократно.
Ещё я гнусно ухмыльнулся. Зловещий хохот «муа-ха-ха!» издать не успел.
— О-о-о-у! — глаза Наташи расширились.
Она, как школьница-отличница подняла руку вверх, поддерживая под локоть.
— Вопрос можно?
— Давай.
— А в чём подвох? Не поняла, — и так искренне ресницами похлопала.
Срубила меня прямо на лету. Даже не нашёлся, что ответить. Только плечами пожал. Нечасто со мной такое.
19 июля, четверг, время 18:40.
Куба, лунная база Гуантанамо.
— Тебе что, придурок, не сказали, что вылет сегодня?
— Я в норме, шеф! — на меня смотрят ясные и весёлые глаза.
Чересчур ясные, как у профессионального мошенника, и не в меру весёлые.
Немного подумав, отдаю общую команду грузиться. Мы на причале у нашего катера. Идём в Сантьяго-де-Куба и на выход. То есть на вылет, домой. С Окуличем разберёмся в аэропорту.
Время 19:35.
Аэропорт Сантьяго-де-Куба.
— Шеф, ну что вы в самом деле! — возмущается наш славный первый пилот, когда местная медсестра берёт у него кровь из пальца.
Затем опечатывание образца с оформлением акта. Бюрократия, мать её, величайшее изобретение человечества. Она же его проклятие, которое невозможно снять. Но мы придумаем, как это сделать. Внутренние невскрываемые протоколы медицинских и полицейских роботов. Обдумаю по дороге.
Грузимся в «Тайфун». Там мои славные девочки, Грета и Фрида, берут Окулича под белы рученьки и фиксируют в кресле.
— Шеф, что вы творите⁉ — Саша пытается брыкаться, но первый же лёгкий электроразряд приводит его в чувство. — Кто кораблём управлять будет? Эти зелёные девчонки?
— Ты сам говорил, что взлёт — не проблема даже для начинающих, — пожимаю плечами. — И с посадкой разберёмся. На Байконуре такое мощное сопровождение, что мы вообще в беспилотном режиме можем сесть без проблем.
Если «Буран» полвека назад садился на «Юбилейном», заканчивая беспилотный полёт, то сейчас бояться этого просто позорно.
Очень хочется домой, в край меня достало жить в чужом часовом поясе. Приезд в Москву легко даётся. Ну встану я не в шесть часов утра, а в четыре. Ничего страшного, лёгкий временной сдвиг. Но девять часов — это почти катастрофа.
— Девочки, действуйте!
Эдита и Эльза одновременно кивают и начинают. «Тайфун» запускает двигатели.
Загружаю в искин задание: модель «Тайфуна», отслеживание его работы и поиск возможных способов усовершенствования.
20 июля, пятница, время 08:30.
Байконур, аэродром «Юбилейный».
Из тропической смягчённой близостью океана жары возвращаемся в родную, ультраконтинентальную, сухую.
— Шеф, вы чего⁈ Что вы себе позволяете⁈ — с последних ступенек Окулич слетает и падает на четвереньки.
— Извини, не удержался, — действительно, не сдержал буйный порыв и отвесил охламону чувствительный пендель.
А чего он так подставился? Прямо передо мной пошёл. Выходил бы после меня или далеко от меня, я б не стал за ним гоняться. Невместно моему высокопревосходительству. Душить прекрасные порывы тоже не считаю нужным. И Окулич нам уже без надобности, «Тайфун» без него обойдётся, девочки справляются. Они даже больше умеют, Окулич никогда на орбиту не летал.
Команда, уже выгрузившаяся из «Тайфуна», оборачивается с ухмылками, но никто и не думает вступаться. Окулич что-то бурчит, но не шумит, плетётся за всеми. А то как бы не добавили. Во время полёта на Кубу мои слова о его зарплате услышали. И бедолага Саня на своей шкуре почувствовал социальное напряжение, возникающее при чрезмерных ножницах в оплате труда. Ведь среди ребят есть те, кто как раз получает ровно в десять раз меньше. И тёплых чувств к Окуличу, который нагло потребовал увеличить эту разницу, они явно не испытывают. Так что мой грубый жест они восприняли с восторгом. И это не конец. Сейчас приедем на место и оформим увольнение по статье, за пьяный вид в рабочее время.
Автобус проезжает мимо экспериментального поля пшеницы. Её заканчивают убирать. Что там убирать, всего дюжина гектаров. Там и применяют-то мини-комбайны, причём здорово упрощённые. Они тупо срезают колосья и в конце поля сбрасывают в молотильную установку. Результат уже виден: по краям лежат груды соломы. Дальше кучи подсолнечника. Рядом хлопочут, кое-где резвятся школьники. Кто-то назовёт это возмутительной эксплуатацией детского труда, а мы — трудовым воспитанием.
Выращивание пшеницы традиционными методами требует дикого количества воды. На тонну зерна расходуется тысяча тонн воды. Не проблема для почти всей России, где даже в «сухих» регионах выпадает до пятисот миллиметров осадков за год. Это полтонны на квадратный метр. Даже четверти, что приходится на лето, хватит, чтобы снять центнеров пятнадцать.
На Байконуре — сто миллиметров в год и летом дождей не бывает никогда. Поэтому только хардкор, только поливное земледелие. С учётом дефицита воды применяем капельное орошение. Все поля пронизаны трубами с отверстиями, и зёрна сажают вплотную к ним.