Тайна всех (сборник)
Он думал доехать до Сизых Холмов, где катались с Наташей, и пересесть там на встречную, но вот и Сизые Холмы остались позади, а он все сидел, пригревшись, у окна. Так и ехал от станции к станции, мимо платформ, покрытых снежной сукровицей. Бормотал что-то в полузабытьи, будто ласкал языком сладкие виноградины.
Из дремы его вытащила боль — опять в брюхе расправились безжалостные щупальца. Электричка остановилась. Внизу, под окном, у опоры платформы, с банкой, наполненной темным и маслянистым, широко улыбался сморщенным личиком маленький человек в грязной ушанке. Юрию Сергеевичу показалось, что улыбка адресована ему, и он кивнул в ответ. Человек отвернулся, плеснул из банки в основание опоры и бросил туда горящую спичку. Взметнулось пламя, из него — ах, там нора, догадался Юрий Сергеевич, — выскочили две крысы. Одна, визжа, закаталась между шпалами, и человек добил ее ударом сапога. Другая проскочила под платформой, выбежала с противоположной ее стороны и понеслась, одержимая жаждой жизни, по нетронутому снегу. Страшное, странное, неземное зрелище, которое выдержит не всякая человеческая душа. Крыса прыгала, и сила прыжков оказывалась такова, что своим малым весом она пробивала корку слежавшегося снега, проваливалась, но вновь выпрыгивала из снежного небытия, исчезала и появлялась опять.
Картинка сдвинулась. Юрии Сергеевич вжался лицом в стекло. Платформа, человек с банкой, раздавленная крыса на шпалах и другая крыса, живая, взлетающая над снежной гладью, — все отошло от него. Он откинулся на скамью. Спустя мгновение боль скрючила его. Он прилег на жесткое дерево, поджал колени к подбородку — точно, как накануне ночью.
Боль пронзила его насквозь, появилась всюду. Как бы желая оттолкнуть ее, он вытянулся струной — выбросил ноги в проход, но сразу вернулся в прежнее положение. Между двумя этими мгновенными движениями в видеоряд его памяти впечатались затылки сидящих спиной к нему людей. Он не выдержал и громко застонал, привлекая к себе внимание.
Он закрыл глаза и открыл их уже после укола в медпункте какого-то вокзала. Нет, он был в сознании и даже отвечал на вопросы, и шапку придерживал, которую кто-то, добрый, положил ему на грудь. Он был в сознании, но ничего не воспринимал, кроме боли. Его повезли на «скорой» в больницу и там сделали еще укол. Боль притупилась, присмирела — как будто устала. Юрий Сергеевич отключился, но не заснул, как могло показаться, — он просто стал думать о своем.
Медленно его мысль заскользила к Наташе. Он вспомнил, как стояли вчера на балконе, смотрели на звездное небо, и следом за этим — почему-то крысу, несущуюся в снежной пыли. Вяло удивился, что не испытывает отвращения к этакой гадости. Ну да: и он, и крыса суть песчинки мироздания. И те люди, что ждут у Плутона, — тоже. Это даже хорошо, что у них ангельские крылья. Они могут помочь, наверняка могут... И они не ждут, пока их позовут, они уже летят, летят к нему, опаляя космос малиновым факелом двигателя своего немыслимого корабля. И радостно знать, что они, такие удивительные, несутся к нему на помощь... Но факел вдруг вспыхнул особенно ярко и обратился засевшей в брюхе громадной красно-серой медузой с длинными щупальцами, которые лучами разошлись под кожей от операционного шва.
Ощущение реальности вернулось к нему. Он застонал, заскреб пальцами простыню. Лежал так долго — стонал и скреб пальцами. Никто не подходил к нему. Сосед предложил снотворное. «Отличное снотворное, импортное, быка свалит», — сказал сосед. Он принял таблетку, но сна не дождался. Под утро наконец сделали укол. Он забылся, а когда очнулся, увидел над собой Наташу.
— Я быстро поехала. Как сообщили, так и поехала. Приехала, а ты спишь, — сказала она.
Он кивнул — чуть двинул подбородком, опасаясь потревожить медузу. Он лежал в жарко натопленной палате сельской больницы. За окном торчали хилые прутья кустарника и сыпал крупный снег.
— Наломал я дров, — сказал он.
Наташа улыбнулась. Он понял: не расслышала.
— Наломал я дров! — повторил он громко.
— Ничего, Юра. Все хорошо, хорошо будет, — сказала Наташа и осеклась, испугалась своей обычной и всегда нечаянной бестактности.
Он заметил ее испуг, сделал знак рукой: пустое.
— На станции, когда ехал... путеец хотел крыс сжечь, соляркой их облил, но одна спаслась. Наверное, спаслась... Тут ответ есть, Наташа! Ты не спрашивай ничего, если не поняла. Я не брежу. Тут точно ответ есть! Все мы: и ты, и я, и крыса эта, и те, что, может быть, у Плутона ждут, — одно целое.
Над тумбочкой справа взошло круглое в оспинках лицо.
— Крысы здесь ночами под полом шур-шур, шур-шур... Эпидемстанция их потравила, они повоняли, а через пару дней новые пришли.
— Не о том я! — с досадой отмахнулся Юрий Сергеевич, чувствуя неожиданный прилив сил. — Я о том, что все мы ниточками связаны, в единый клубок спутаны, все живое соединено непостижимыми узами.
Так и сказал: непостижимыми узами. Вырвалось случайно, но тотчас ему понравилось. Как верно: непостижимые узы! Философы, конечно, все эти связи-ниточки давно постигли и для них его рассуждения банальность несусветная, но разве это важно?
— Узы? С крысами? А как насчет людей? — сказал круглолицый. — Ты кряхтел всю ночь, а кто помог тебе? В коридоре плакат висит: «Уничтожайте грызунов — переносчиков заболеваний!» Там детишки бегут от крысы. А вырастут эти детишки и крысу в огонь, и друг дружку будут жрать почище твоих грызунов.
— А ты жрал?
— И я жрал, и ты жрал. И оба еще жрать будем.
— Нет, я не жрал! — после долгой паузы сказал Юрий Сергеевич. — И не буду уже. Рак у меня, узлы по всему телу пошли. Везде, наверное, метастазы. Умру через месяц.
Он поразился тому, как просто сказал это. Сосед издал в ответ непонятный, кряканью подобный звук, сел на кровати, неловко клонясь набок. Юрий Сергеевич отвернул от него лицо. Наташа гладила ему руку нежно, едва касаясь. Подумал: хорошо, что не вмешалась; и укорил себя, что последними словами бил на жалость.
— Ошибаются они, — изменившимся голосом заговорил сосед. — Мне врачиха ОРЗ записала, а была двусторонняя пневмония. Кололи и заразу занесли. — Он бережно провел рукой по ягодице, которую держал на весу. — Шишка гнойная вылезла с кулак, два раза уже резали и еще обещают.
— Пошел ты! — вдруг четко — раздельно каждый слог — сказал Юрий Сергеевич, но тут же поправился: — Извини, не обижайся. Болит очень.
Он солгал: болело терпимо. Наташа по-прежнему не выпускала его руки. Не успею ее прописать, подумал он. Правильно, что извинился. Легче крысе умиляться, чем по-человечески говорить с человеком. То, что извинился, усилило в нем сознание своей правоты. Он успокоился, заснул ненадолго, ему приснилось что-то доброе. Но проснулся с болью, высекающей крик. Пришедший на зов Наташи врач повертел градусник и вызвал Наташу в коридор. Юрий Сергеевич подумал: ему уже скоро, раньше, чем он предполагал.
— Надо верить, — сказал он, когда Наташа вернулась. — Тут какая-то тайна, и, пока она не разгадана, надо просто верить.
Наташа не ответила. Он попросил пить, глотнул из кружки с носиком, поперхнулся — клюквенное пятно расползлось на пододеяльнике медузьими щупальцами, отпечаталось на сетчатке его глаз вспышкой факела. Ах да: это летит ангельский корабль, включает движки, корректируя сумасшедший полет. Пришла сестра, сделала укол. Щупальца увяли. Юрий Сергеевич забылся.
Вышел он из забытья под вечер, когда заходящее солнце отразилось вспышкой от никелированной спинки кровати. Да: летят! Непонятно, как гигантская медуза умещается в его теле. Ничего. Они прилетят, помогут.
Еще вспышка, прямо над головой. Они близко, догадался он, это последний маневр перед выходом наземную орбиту. Прищурился: так ярко горел факел, что наворачивались слезы. Наташа, поняв по движению век, что он не спит, взяла его за руку. Он открыл и тут же закрыт глаза. Раскаленная спираль лампочки ввинтилась в мозг. Хватило бы сил, он разорвал бы свое нутро и выбросил медузу. Но ничего, ему помогут. Наташа встала, протянула руку к стене. Щелкнул выключатель, факел над головой погас. Пробулькал сосед, запивая свое отличное импортное снотворное, поворочался, устраивая израненную ягодицу. Прошло пять минут или полчаса — он перестал ощущать время.