Тайна всех (сборник)
Чтобы доказать — что, я и сам толком не понимал, — я вслед за ним поступил в политехнический, хотя собирался на филфак и совершенно не представлял себя инженером. Мы оба победно шагали от сессии к сессии, наши фотографии соседствовали на институтской доске почета, но в президиумы в качестве представителя студенчества приглашали одного Стрепетова; обо мне вспоминали вскользь, как бы между прочим. Когда же я все-таки добился именной стипендии и приготовился торжествовать, Витька — независимо, конечно, от моих достижений, чихать он на них хотел — бросил политех и отнес документы на биофак университета, где сдал немыслимое количество экзаменов и уселся сразу на третий курс.
Познакомив с ним Иру и намекнув, что у меня с ней роман, я надеялся хоть так уколоть его самолюбие и очень быстро пожалел об этом. Витька, дамский угодник, понравится Ире сразу; в первый же вечер я понял: между ними что-то начинается.
Конечно, я врал: никакого романа не было. Но мне казалось, что в наших отношениях с Ирой все давным-давно ясно и остается лишь расставить точки над «i». Я представлял — уверенный, что так оно и будет, — как однажды мы глянем в глаза друг другу и все станет понятно без слов. Я часто проигрывал эту ситуацию мысленно; каждый раз наше объяснение обрастало новыми подробностями. Почему-то я думал, что все случится хмурым дождливым вечером; наверное, потому, что я любил дождь, любил бродить по мокрым безлюдным улицам.
Во время этих прогулок Ира незримо шла рядом. Я говорил, она слушала. Ничто не нарушало нашей идиллии, ничто не мешало мне в эти минуты чувствовать себя удачливым и сильным, каким редко удавалось быть на самом деле. Я упивался своей фантазией; не было человека умнее и лучше меня, не было положения, из которого я не вышел бы победителем. Сам того не замечая, я строил свой особенный мир, где все только напоминаю реальную жизнь, но от этого он становился для меня только ближе. В нем я видел себя победителем и поэтому оберегал его, как мог.
Но любил ли я Иру? Не придуманную, которая вся без остатка внимала мне, а настоящую? Не знаю. Но я свыкся с мыслью, что она моя; когда я понял, что них с Витькой, я почувствовал себя преданным, мне стаю страшно, словно из-под ног у меня вышибли опору. Ира была главной, неотделимой частью моего мира, без нее он неминуемо должен был исчезнуть.
Но прошло время, и выяснилось: созданный мною мир не разрушился. Наоборот: я ощущал его присутствие в моей жизни острее, чем раньше. В воображении я продолжал встречаться с Ирой, мы строили совместные планы, о чем-то спорили, в чем-то соглашались — в общем, были счастливы. Я все глубже вживался в эту болезненную игру, отказаться от которой не мог, да и не хотел. Даже то, что настоящая Ира вскоре вышла за Стрепетова замуж, не помешало мне. Я принял это спокойно, придуманный мир смягчил удар. Незаметно моя жизнь разделилась на две половины: реальную, существующую для всех, и другую, столь же полно ощущаемую мною, но неизвестную для окружающих.
Я закончил институт, но по специальности далеко не продвинулся: работал рядовым инженером на заводе нестандартного оборудования и мотался по командировкам, отлаживая это самое оборудование на местах; зато стал писать рассказы, во всех крупных журналах сотрудники, разбирающие «самотек», должны были, наверное, запомнить мою фамилию. Наконец один рассказ напечатали. Я приободрился и, махнув рукой на все остальное, писал, писал, писал...
Личную жизнь я так и не устроил. Но не беда, успокаивал я себя, вот напишу свою книгу, добьюсь признания — тогда. Возможно, это была отговорка. От природы я застенчив, отношения с женщинами давались мне нелегко. С годами от мальчишеской робости я избавился, но умения нравиться не приобрел. Скоротечная женитьба быстро привела к разводу, и уже через месяц я с трудом вспоминал имя своей бывшей жены.
Мой придуманный мир в этих перипетиях только укрепился. Один коллекционирует марки, другой до седых волос собирает оловянных солдатиков и проводит часы, передвигая их по воображаемым полям сражений, — так и я продолжал свою игру. Мало-помалу придуманный мир разросся, кроме Иры и Стрепетова в нем было уже несколько десятков персонажей: некоторые из них существовали на самом деле, других я выдумывал и вводил в него волею творца. Они и я вместе с ними жили там полнокровной счастливой жизнью; чем значительнее она представлялась мне, тем с большей неохотой я возвращался к реальности, где все было, увы, намного сложнее. А мне так хотелось и здесь быть удачливо всесильным, хотелось известности и славы.
Я писал, как одержимый, но рукописи, пропутешествовав, возвращались назад. Ответы из журналов уже занимали пол-ящика: «непродуманность темы», «банальность сюжета» и тому подобное. Первый успех стал забываться. Я карабкался на Олимп, но спотыкался о незаметные глазу бугорки. Изредка мои рассказы проскакивали в местную печать. Я отпрашивался на работе и бегал по редакциям, заранее готовый переписать все заново, только бы напечатали. Это была гонка без конца. Остановиться и оглянуться не хватало времени.
Когда же я уставал, придуманный мир услужливо распахивался передо мной. Я уже не вспоминал, с чего он начался. Реальность постепенно заменялась воображаемым, и воображаемое жило словно само по себе. Я вершил события этого мира, я мог заставить страдать любого его обитателя, но никогда не пользовался своим правом, ибо изначально был добр, великодушен и справедлив — и поэтому любим всеми. Доброта не распространялась только на Стрепетова.
Витька, теперь уже Виктор Михайлович, в настоящей жизни шел в гору; я слышал, он защитил кандидатскую. Они с Ирой уехали из нашего города лет десять назад. Одно время сведения о них доходили до меня через общих знакомых, потом их следа затерялись.
Я не стал в моем мире лишать Стрепетова званий и должностей, я разрешил ему достичь всего, чего он мог пожелать. Но я отнял у него обаяние, сделал всех, абсолютно всех, равнодушными к нему. Он имел все, но никому не был нужен. Я вспоминал о нем, когда у меня случались неприятности и во мне разбухало желание защитить свое «я». Тогда по моей воле он попадал в самые унизительные положения, пока наконец я не чувствовал себя удовлетворенным. В последние месяцы я все чаше прибегал к «помощи» Стрепетова...
Уже год, как я замыслил повесть о Фаусте — моем Фаусте. «Faustus» в переводе с латыни — «счастливый». А что есть в конце концов жажда познания? Это стремление быть счастливым. Так пусть мой Фауст получит счастье, от Бога ли, от дьявола — все равно. Ведь обретение счастья — это всегда победа над злом. Я несколько раз принимался писать, бросал, возвращался к началу, менял сюжетные ходы, но что-то не ладилось, не сходилось, слова, оказываясь на бумаге, теряли смысл, который я в них вкладывал, и повествование рассыпалось.
Стояла поздняя осень. За месяц я не продвинулся ни на строчку. Давила усталость. Когда стало совсем невмоготу, я взял накопившиеся отгулы и, отключив телефон, заперся дома.
Я не пробовал бороться со своим настроением, знал — бесполезно. Такое уже бывало. Оно некоторое время владело мною, потом отступало само. Но так тяжело, как сейчас, было впервые. Я метался по комнате, как волк за флажками. Напряжение не находило выхода. Если бы не придуманный мир, я бы, наверное, не выдержал. Спрятавшись в него, я снова ощутил спокойствие и уверенность. Я надеялся там отдышаться; так зверь уползает в логово, чтобы зализать раны и набраться сил.
Ира встретила меня все такой же, какой я видел ее в последний раз, пятнадцать лет назад.
— Я устал, — сказал я ей. — Давай поедем к морю.
— Давай! — радостно согласилась она. Она всегда со мной соглашалась.
Мы сняли маленькую комнатку с окном почти во всю стену. По вечерам она наполнялась красным закатным светом.
Вставал я рано, садился за стол и писал. Просыпалась Ира, но лежала молча, боясь помешать мне. Потом я шел к морю и покупал рыбу, которую прямо с лодки продавал вечно небритым рыбак Нико. Он вспарывал рыбе брюхо длинным ножом, неуловимыми движениями чистил ее и, щербато смеясь, протягивал уже выпотрошенной. Ира жарила рыбу на многоголосой кухне во дворе под навесом. После завтрака мы купались, потом я писал. По вечерам мы гуляли по берегу, смотрели на закат в надежде увидеть зеленый луч и говорили друг о друге — беззаботно и весело.