Тайна всех (сборник)

— Безумству храбрых поем мы славу, — встречает меня Олег.
— Громко вы все ее пели в редакторском кабинете...
— Ты требуешь от нас массового героизма, а это явление нечастое.
— Ага, он как тот крысолов, — добавляет Шурик. Дудит в свою дуду и зовет нас топиться, а мы помним, что редактор одной ногой на пенсии, и топиться не хотим.
— Резонно. Каждый умирает в одиночку.
  
Я хочу уйти. В сущности, всех дел мне здесь осталось, что написать заявление по собственному желанию.
— За кого ты нас принимаешь?! — останавливает меня Амиран. — Если что, мы тебя в обиду не дадим. И вообще, не валяй дурака. Тебе интересно, что сказал редактор, когда ты вышел?
— Нет, не интересно.
— А он сказал, что вы оба погорячились. Ты согласен, что ты погорячился?
— Да, я погорячился...
Шурик вдруг прыскает. И — смеются все. Цунами смеха. Обида заползает куда-то вглубь. В самом деле, чего я от них хотел? Чтобы хором объявили забастовку? Чтобы коллективную жалобу в небесную канцелярию накатали?
А у меня — уходя я не запер дверь — сидит Сын героя и, закинув ногу на ногу, читает очерк о своем отце.
— Вам никогда не говорили, что нельзя брать бумаги с чужого стола?
— Они лежали, и я думал... — Сын героя подскакивает, ровняет листы в аккуратную стопочку и преданно смотрит мне в глаза. — Знаете, у меня сын растет, школу заканчивает. Мечтает быть похожим на деда. Нельзя ли и его упомянуть, в смысле — продолжатель традиций? Ему в будущем году в институт поступать, способный такой мальчик...
Раздражение как-то сразу уходит. Ощущение такое, будто присутствуешь на вскрытии — побывал однажды, когда писал о патологоанатоме, — и муторно, и любопытно.
— И вы будете показывать газету приемной комиссии?
— Мало ли как сложится... — Он делает неопределенный жест и тут же спохватывается: — Я принес вам протокол вчерашнего собрания и текст выступления управляющего.
— А разве он был на собрании?
— Не был, а выступление есть.
Входит Шурик с громадным куском яблочного пирога.
— Шурик, — говорю я, — тебе не нужен итальянский унитаз? Нежно-голубые тона.
Сын героя напрягся и приобрел сходство со спринтером за мгновение до выстрела стартера.
— Какой еще унитаз? — не понимает Шурик. — Хочешь штруделя отломлю? Хорошо звучит — штрудель...
— Нужно про сына вот этого товарища написать. Молодой парень, отличник учебы, общественник. Правильно говорю: общественник?
— Общественник, общественник! — благодарно кивает Сын героя.
— Участник? — спрашивает Шурик.
— Что? Чего участник?
— Чего-нибудь.
— Он очень хороший мальчик, марки собирает... 
Шурик исподлобья изучает меня.
— Я сейчас, — говорю я, — мне нужно по делу.
— У меня тоже дело, — окончательно просекает ситуацию Шурик.
Но я первым успеваю выскочить в коридор.
Когда через час я возвращаюсь, Шурик встречает меня недобрым ворчанием. Сын героя подверг его жуткому прессингу, даже в туалет сопроводил. Сулил подарить английский смеситель.
Я виновато молчу. Шурик распаляется:
— Что за идиота ты на меня навесил!
Нет, Шурик, Сын героя не идиот, не примитив, убежденный, что за смеситель можно купить все и вся. Он отлично знает, что кое-где и не обломится. Но у него нет комплексов. На его гербе мог бы быть начертан гордый девиз «Добиваться своего!». Способ не важен. В конце концов победитель не тот, кто сохранил чувство собственного достоинства, а тот, кто добился желаемого. Честь — понятие неконкретное, а то, что не имеет четко обозначенной цены, для него и вовсе цены не имеет. И в то же время он не лишен самолюбия, но это самолюбие своеобразное, существующее в точном соответствии с девизом. Он не хочет быть лидером, это всегда риск. Его устраивает роль шестерки. Он не трус, но на пулемет не пойдет — ни ради других, ни даже ради исключительно собственной выгоды. Он добьется своего тихой сапой, не высовываясь. Ну а не добьется — подождет и, если очень надо, повторит попытку. И в концлагере он выживет, не став предателем. А если уж и донесет на соседа по нарам, то разве что в самом крайнем случае, когда деваться будет совсем уж некуда...
Сын героя мне ясен. И потому его родство с человеком, погибшим в маленьком польском городке, кажется противоестественным. Я не знаю, каким он был, его отец, но верю: шкурничать в нашей обыденной жизни, где не надо бросаться на пулеметы, но надо жить по возможности честно, он не стал бы.
Я должен верить в это. Я гоню прочь все сомнения. Не верить в это нельзя.
После работы едем к Толе. В семь вечера панихида. Шурик берет с собой пачку газет с некрологом — для родственников и соседей.
Нас много — редакция в полном составе.
Лестничная площадка у Толиной квартиры ярко освещена. У открытой двери стоит подполковник. По очереди пожимаем ему руку, говорим бесполезные слова.
Проходим дальше. Пожимаем руку отцу. Старик — молодец, держится прямо, рука твердая.
Идем по узкому проходу между гробом и сидящими у стены женщинами. Толина мать уже не плачет, сидит с застывшим лицом. Она вглядывается в глаза каждому из нас, будто ждет, что мы сможем ей чем-то помочь, потом издает вдруг резкий горловой звук. Откуда-то сбоку тут же появляется стакан с водой. Толина мать послушно пьет и начинает растерянно смотреть по сторонам. Остро пахнет валерианкой.
Галя сидит в изголовье, молчит. Редактор наклоняется к ней, что-то убежденно говорит.
Я смотрю на Толю. Он мало изменился, только лицо стало упрямым. Возле рук, на саване, лежит газета с некрологом. Я ловлю себя на желании сообщить кому-нибудь, ну хотя бы стоящему в дверях подполковнику, о своем авторстве.
Редактор поправляет гвоздику, склонившуюся Толе на плечо, обходит гроб. Мы идем следом. Я отвожу взгляд, чтобы не встречаться с глазами Гали.
Выходим на площадку, как по команде, достаем сигареты.
Утро. С неба сыплет снежок, первый в этом году. Собираемся у Толиного подъезда. Нас пока немного, остальные подойдут к выносу.
Толю будут хоронить в М. Так захотели родители — там родовое кладбище Ножкиных. Через два часа вереница машин пристроится в кильватер автобусу с траурными полосами по бокам. Сорок километров до М. — последний путь Толи.
Поднимаемся наверх. В квартире полно людей.
На тумбочке в прихожей раскрытый альбом. Толя — малыш в ползунке. Толя — пионер. Толя — солдат. Толя с матерью. Толя с женой. Толя с дочкой. Толя...
!!!
Здесь вес слова произносят шепотом, мой вскрик вызывает переполох. Из комнаты, где лежит Толя, выходит его жена. У нее красивое, слепленное с иконы лицо и уродливые, толстые, как тумбы, ноги.
На фотографии рядом с Толей сидит, положив ему руку на плечо...
— Это Игорь, — говорит Галя. — Мы вместе жили в коммуналке.
— Они дружили? — спрашиваю я
— Если это можно назвать дружбой... Толя ни с кем не сходился близко. Они часто спорили. Толя горячился, выходил из себя, а Игорь посмеивался, будто специально заводил его. Но Толя ничего не хотел замечать. А от меня отмахивался: дескать, Игорь сам не понимает, какой он несчастный человек. Уже потом, когда перебрались сюда, я как-то не выдержала и сказала Игорю, чтобы он больше не приходил. Толя, как узнал об этом, неделю со мной не разговаривал и тогда же вставил в альбом эту фотографию. Кто Толю знает... знал, этому не удивится.
— Я случайно знаком с этим... с Игорем.
— За несколько дней до... — она осекается, боясь назвать то, что уже свершилось. — Сидим ужинаем, Толя что-то рассказывал и вдруг говорит: «Если встретишь Игоря, перейди на другую сторону улицы». И все. Вопросы задавать ему было бесполезно. — Она поправила черную косынку. — А назавтра после этого, когда Толя был на работе, Игорь неожиданно пришел сам. Он всегда такой спокойный был, уверенный в себе, а тут вел себя странно, суетливо, говорил, что Толе не простят какую-то статью, что в тресте, за который Толя взялся, сидит мафия, просил меня повлиять на Толю. И я, дура, когда Толя пришел... Он разнервничался, раскричался. В последние дни он все время раздражался, меня совсем не слушал, а чуть что, сразу кулаком по столу и кричит, кричит на меня, а перед собой будто кого другого видит. А потом ляжет лицом к стенке и так весь вечер. Жалко его становилось, слов не найти...