Тайна всех (сборник)

— Время!
Светильник повело в сторону, и это было последнее, что увидел Аверин. Темнота упала на него, а когда схлынула, накренившийся светильник остался единственным его воспоминанием.
Он очнулся и увидел, что лежит голой грудью на столе. Первым пришло ощущение зябкости; он задрожал, как в лихорадке. Сходное состояние было и у мужчины, сидящего напротив Аверина, — он клацал зубами и трясся, его волосатая, в складках жира грудь колыхалась, как студень. Так продолжалось несколько минут. Оба молчали; мужчина, впрочем, пытался что-то сказать, но разевал рот беззвучно, как рыба, выброшенная на берег. Аверину же едва хватало сил, чтобы удерживать ускользающее сознание, — как будто он балансировал на верхушке высоченной колеблющейся пирамиды и весь был поглощен сохранением равновесия. Мужчина существовал вне его пространства.
  
Колебания пирамиды постепенно затухали. Наконец Аверин оторвался от стола, с удивлением оглядел свою наготу. Мужчина тоже зашевелился и приподнялся над столом, опершись на кулаки, — из-за столешницы показался его округлый живот; отвислые, мелко трясущиеся щеки придавали ему сходство с большим хомяком. Оба продолжали молчать. Аверин потянулся к одежде, лежащей на полу; кожа болела, как опаленная огнем, каждое прикосновение было мучительным; он одевался, стараясь не сгибать руки и ноги, отчего движения были, как у куклы, которую дергают за веревочки. Одевшись, он взглянул на мужчину.
Перед ним сидел человек с широким лицом, на котором выделялся крупный мясистый нос; от крыльев носа к углам рта шли глубокие борозды, составлявшие вместе с толстой верхней губой равносторонний треугольник; прямые длинные волосы падали ему на уши, но спереди сквозь легкий пушок проглядывала лысина; его темные глаза блестели из-под густых бровей, отражая пламя светильника. Было в его облике что-то неестественное, настораживающее, и до Аверина внезапно дошло — что именно: у этого человека не было возраста, ему могло быть и двадцать, и пятьдесят.
Мужчина издал горловой звук, наклонился и стал шарить под лавкой, на которой сидел. Его голая спина, горбом торчащая из-под стола, то и дело вздрагивала. Выпрямившись, он бросил на стол ворох одежды, просипел что-то и полез под другую лавку, справа от себя. Достав оттуда еще одежду, он немного передохнул, передвинулся на противоположную сторону и проделал то же самое слева. На столе выросла груда рубашек, брюк и белья — все измятое, несвежее.
Возня под лавками утомила мужчину. Он сел и уставился в одну точку; если бы не напряженное дрожание подбородка, могло показаться, что он спит с закрытыми глазами. Аверин тоже почувствовал страшную усталость, но не успел он сесть, как мужчина булькнул горлом, словно внутри у него пробило какой-то клапан, и замедленными движениями стал перебирать вещи, лежащие на столе.
Каждую разглядывал, прикладывал к себе, опять подносил к глазам и вертел так и этак, чтобы на нее получше падал свет. В зависимости от результатов осмотра вещь либо оставлялась на столе, либо летела на пол.
Отобрав одежду, мужчина выбрался из-за стола и тоже начал одеваться, неуклюже ворочая несгибающимися конечностями. Ростом он оказался ниже Аверина, чего никак нельзя было предположить, когда оба сидели. Мясистая рука в поисках рукава заскребла воздух перед самым лицом Аверина, и тот, чтобы избежать ее прикосновения, отодвинулся в закуток между стеной и железной бочкой, на которой стояла пустая птичья клетка. Пол покачивался под ним — или это качало его самого?
Новая волна дурноты закружила его, и бочка оказалась кстати: он обнял ее и стоял так, пока странный человек неловкими движениями заталкивал себя в одежду. Светильник двоился в глазах Аверина, куски света отрывались и таяли в густом воздухе. Он отвернулся, еще крепче охватил бочку и отшатнулся, вдруг почувствовав идущий из нее звериный запах. В бочке было какое-то движение, она подрагивала — занятый собой, он только сейчас заметил это.
— Не получилось, — сказал позади него без всякой интонации ломкий голос, и Аверин, хотя и обернулся сразу, не связал этот голос с мужчиной, застегнувшим наконец вес пуговицы и сидящим теперь на ящике.
— Не получилось, — повторил мужчина; голос никак не соответствовал его грузной фигуре; сидящий, он походил на большой мешок.
Этот человек и мешок с картошкой... Сравнение пришло к Аверину не случайно; между двумя образами существовала какая-то связь, но не было сил вспоминать, и, главное — в чем он боялся себе признаться, — неоткуда было черпать воспоминания; память стерлась — ее заменили ассоциации, протянувшиеся нечеткими линиями между смутными пятнами, едва проступающими сквозь туман; пятна в тумане... туман... С туманом тоже было связано что-то важное...
Мужчина поднялся и стал прохаживаться от стены к стене — три шага туда, три обратно. Брюки в поясе были ему широки, он то и дело вздергивал их. Он оживал на глазах и все увереннее владел своим телом: тверже ступал, выше держал голову, и даже живот, казавшийся необъятным, втянулся и уже почти не выпирал; перестало дрожать лицо, взгляд обрел твердость, и на губах обозначилось подобие улыбки.
— Не получилось, — опять сказал мужчина, на этот раз с легкой иронией, непонятно к чему относящейся.
Аверин удивился тому, что помнит такое слово — «ирония»; слабость прошла, в один миг — он не уловил когда — перестала болеть кожа и унялась дрожь, будто кто-то повернул выключатель; к тому же он понял, что пол и вся комната покачиваются наяву и светильник в самом деле подрагивает на цепочках; вот только воспринималось все происходящее квантами, которые никак не хотели складываться в единую картину; к этому, однако, уже можно было приноровиться, притерпеться.
— Не получилось, ну и ладно! — сказал мужчина, будто отмел какие-то мучившие его сомнения, остановился посреди комнаты и пнул валявшееся на полу пальто. Потом поднял его и осторожно положил на скамью.
Аверин отвел глаза. Почему-то он боялся этого человека, и прежде всего его взгляда, но о причинах своего страха мог только догадываться. Ручейки ассоциаций никуда не приводили его — они прерывались, исчезали в тумане, как уходящие в желтое никуда пунктирные линии рек на карте пустыни.
— Ну и ладно! — повторил мужчина, разглаживая борозды на своем лице широкой улыбкой. — Не получилось, и ладно. Еще получится, дай срок. Все равно нам друг от дружки деваться некуда , так что дождемся. Повода для уныния нет ни у тебя, ни тем более у меня. В конце концов навигаре некесее эст, что мы и делаем, а дальше уж как воля Божья распорядится. — Он бросил взгляд на пустую раму на стене и поманил Аверина медленным жестом. — Иди сюда, замполит, иди ко мне!
Замполит... замполит... В тумане забрезжило еще одно нечеткое пятно. Аверин не сдвинулся с места, и мужчина не стал настаивать на своем приглашении, а склонился над ящиком, без усилий отодрал прихваченную гвоздями крышку и извлек пачку бумаги, картонку-трафарет, разлинованную жирными синими линиями, школьную чернильницу-невыливайку и бутылочку. Поболтал чернильницу возле уха, долил из бутылочки, достал из пачки чистый лист и подложил под него трафарет. Оглядел весь этот канцелярский натюрморт и обернулся к Аверину:
— Не темновато будет? — И поскольку тот промолчал, сам же ответил: — Ничего. Лиха беда начало. С одного раза глаза не выскочат, а там уж на солнышке, на солнышке...
Аверин все стоял у бочки, спиной чувствуя непрестанную возню в ней. Что-то похожее уже было... было...
— Глупо искать ответ, если не можешь толком задать вопрос, — сказал мужчина.
  
Аверин поднял глаза и отшатнулся, натолкнувшись на его взгляд.
— Садись, — указал мужчина на ящик.
Аверин кивнул.
— Садись, — повторил мужчина. — Садись и пиши.
Аверин снова кивнул, медленно подошел к ящику и сел, взял ручку и обмакнул перо в чернильницу.
Мужчина расположился на скамье справа от него, вытянул ноги и прикрылся пальто. Пальто, французское пальто!.. Аверин захотел что-то сказать, не вполне, впрочем, уверенный, что сможет произнести хотя бы слово, но тут мужчина выбросил вперед руку, и мысль Аверина пропала, провалилась в никуда.