Тайна всех (сборник)

Чай пили в молчании. У Аверина раскалывалась голова, и он был рад, что не надо отвечать на вопросы и вообще что-то говорить. Теплая жидкость весьма отдаленно напоминала чай, но он выпил кружку до дна, и Вохромеев подлил ему еще.
— Я покурю, весь день не курил, — сказал Аверин. — Спички у меня отсырели.
— От лампы прикуривай. Спички у нас вперед надолго расписаны.
Аверин полез в карман пальто, но нашел только табачные крошки от сигареты, которую сунул в карман еще возле перевернутой машины, и растерянно взглянул на Семена. Тот отвернулся.
  
— Обронил, наверное... — пробормотал Аверин, подумав: «Может, и вправду обронил».
— Обронил, ну и ладно. — Вохромеев мягко положил ему руку на плечо и развернул к выходу. — А теперь спать, ребята! Спать, слать! Завтра день тяжелее сегодняшнего, а послезавтра будет тяжелее завтрашнего.
Помидоры и огурцы остались нетронутыми. Аверин подумал, что хорошо бы утром попросить немного для сына... И для Надежды тоже — ей сейчас нужны витамины.
Сторож отпер замок в решетке и пошел, светя фонариком, к лестнице. Аверин двинулся за ним, слыша в темноте за спиной пыхтение Семена. На втором этаже Вохромеев долго гремел ключами, прежде чем открыл дверь, и они вошли в пустую комнату, в которой на месте окна висела картина в тускло отсвечивающей раме.
— Помолимся, — сказал Вохромеев, опустился на колени и забубнил себе пол нос. Рядом запишал Семей. Фонарик светил Вохромееву в живот, иконе доставалась малая толика света, и Аверин, как ни старался, не мог разглядеть, что на ней изображено. Было странно, что икона заключена в неподобающую помпезную раму, но он уже был не в состоянии удивляться, не ощущал ничего, кроме тяжелого отупения, и хотел лишь поскорее добраться до постели и остаться один.
Наверное, Аверин задремал с открытыми глазами; во всяком случае, он упустил момент, когда Вохромеев поднялся с колен.
— Ну вот, витаешь в облаках при исполнении культовых обязанностей, — мягко улыбнулся сторож. 
— Я не верующий.
— Ой ли?.. Построение храма, разрушение храма — диалектическое единство, как Маркс учил. Без первого невозможно второе, что не удивительно, но и без второго, что как раз очень удивительно, невозможно первое. И неизвестно еще, что полезнее для прогресса — разрушать или строить.
Аверин кивнул, чтобы отвязаться. Слова проникали в его сознание, как бы теряя по дороге свой смысл.
— Шутю, конечно, — сказал Вохромеев.
— Харе Кришна, харе Рама! — неожиданно пропел в тишине Семен. — Вот таксы наша жизнь!
— Ладно, укладываться надо. — Вохромеев пошел по коридору. — Ты как предпочитаешь: в обществе Еврипида и Диплодока Иваныча или один, в изоляторе?
— Лучше один, если можно.
— Можно, можно, тебе все можно. Ты историк, человек полезнее всех нас, вместе взятых, и строителей и разрушителей. К тому же атеист, откроешь соответствующую конфессию. И партию можешь основать какую-нибудь христианско-коммунистическую буддистов седьмого дня.
— Я уже состоял в одной партии. И в райкоме комсомола инструктором работал.
— То-то я гляжу — вылитый комиссар. Тебе бы кожанку на плечи и вперед за идеалы — ура!
— Это вы шутите? — сказал Аверин; он все больше раздражался, но как-то тупо, устало.
— Да что то, какие шутки! Нам как раз комиссара недоставало.
Аверин сдержался, успокаивая себя тем, что еще немного — и его оставят одного. Вохромеев толкнул дверь, и они вошли в комнату, предназначенную Аверину.
— Белье постелено чистое? — строго спросил Вохромеев Семена.
— Йес, — ответил Семен.
— Если в туалет захочешь, не стесняйся — пользуйся уткой. — Вохромеев посветил под койку, показывая, где утка. — Ну, давай раздевайся, а то фонарь оставить не могу, уйдем, и придется в темноте.
— Ничего, глаза привыкли уже.
— Как знаешь. Побудка у нас в семь ноль-ноль, раздача каши в семь тридцать. Спокойной ночи.
— Приятных сновидений, — хихикнул Семен.
— И вам того же, — ответил Аверин, присаживаясь на низкую койку.
Щелкнул замок. Он почему-то ждал этого и остался недвижим. Правда, по прошествии нескольких минут все-таки не удержался — подошел к обитой чем-то мягким двери, но не сумел нащупать даже щелей между нею и косяком. Потом обследовал комнату: стены были скользкие и немного пружинили — под клеенкой, покрывавшей их, угадывалось что-то вроде пенопласта; окно отсутствовало; в ногах койки стояла привинченная к полу круглая табуретка, тоже с клеенчатым верхом.
Аверин положил на табуретку пальто, бросил поверх него пиджак, разулся и прилег. Такая мешанина была в мыслях! И он вспомнил другую ночь, неделю назад, когда он лежал рядом с уткнувшейся в подушку Надеждой. Она спала, а Аверин, промучившись полночи, балансировал между сном и явью, не в силах проснуться и не в силах заснуть. Иногда он открывал глаза, смотрел перед собой и видел — скорее, ощущал, чем видел в темноте, — рассыпанные по подушке ее волосы. Он закрывал глаза и все равно продолжал видеть высветленные волосы, белую кожу под ними, места соединений черепных костей, бело-желтые бугорки мозга. Его передергивало от отвращения, но патологоанатомическая картинка не исчезала, и он понимал — почему.
Впору было звонить 03 и проситься в психиатрическую. Раз за разом он видел, как, рассекая затылок, в бело-желтую массу впивается широкое и блестящее, немыслимо блестящее лезвие — то ли топор, то ли секира; это чушь, откуда взяться секире в таком деле, а топор — прямо Раскольников какой-то; проще индийской вазой металлической — одно время в магазинах полно было этих ваз, все накупили, и у него дома есть; горлышко у нее узкое, хорошо браться, и длина для замаха подходящая; если вазой — надо перчатки надеть, иначе следы пальцев останутся. И вообще острым нельзя, крови будет много, забрызгает. Лучше чем-то тяжелым, палкой толстой, чтобы без крови; а вдруг не удастся сразу и придется добивать ее, оглушенную? Нет, так не пойдет, лучше без всякой палки, схватить за горло, когда спит, вот как сейчас. Схватить, и самому закрыть глаза, чтобы не видеть агонии, и держать долго, пока совсем не затихнет, и потом еще немного, чтобы наверняка. А перед тем нужно прийти к ней незаметно, и обязательно днем, потому что нельзя будет врать жене про командировку, иначе никакого алиби не получится. И уйти надо будет незамеченным — провалиться можно на мелочи, случайная соседка на лестнице, например. Примелькался он тут, найдут без труда. Нет, лучше не дома, лучше взять ее с собой в какую-нибудь поездку, она только рада будет развеяться, и где-нибудь по дороге улучить момент, ударить чем-нибудь сзади. Нет, не в машине, в машине неудобно, лучше во время остановки где-нибудь у речки или пруда, чтобы тело в воду. Нет, тоже плохо, она может случайно обмолвиться кому-нибудь, подруге какой-нибудь, что едет с ним, и все — спекся! Нет, лучше по-другому, лучше будет, если она поедет к тетке, черт его знает, где живет эта тетка, но, наверное, где-то далеко, на поезде ехать. И он ее проводит, а сам догонит поезд на машине, зайдет на какой-нибудь станции, а она будет в купе одна — должно же хоть в чем-то повезти; он войдет, она удивится, а он улыбнется, и что-то скажет, и подождет, пока она повернется спиной, и ударит, и возьмет кошелек и сережки, кольца, чтобы подумали на ограбление. Надо будет выбросить все это потом, нельзя хранить у себя. Положить все это в кулек, камень туда же и — в реку. Точно: он спрыгнет с поезда где-нибудь возле реки, дождется, пока поезд замедлит ход перед каким-нибудь мостом. А замедляют ли поезда ход перед мостами? Кажется, нет. Впрочем, не важно. Важно — как войти и выйти из поезда незамеченным. Нет, так не пойдет, это невозможно. О, если бы был пистолет! Или нет — лучше винтовка с оптическим прицелом. Можно выстрелить с большого расстояния. Когда она поедет к тетке, проследить за нею и выстрелить. А винтовку утопить. Но нет — и это не проходит: следствие начнет копать, почему ее как какого-нибудь банкира, начнут просеивать всех знакомых; вскрытие определит беременность, и выйдут на него — не может быть, чтобы она хоть какой-то подруге про него не рассказала. Выяснят, что он тоже уезжал в это время, — и все. Выходит, если ехать в другой город, нужно крепкое алиби. Не жену же просить соврать. Но зачем уезжать, если есть винтовка? Можно сделать это здесь, потратив на все десять-пятнадцать минут, выскочить с работы будто в аптеку за лекарствами для сына, кто запомнит, сколько тебя не было — пятнадцать минут или полчаса. Надо высчитать, когда она наверняка окажется в удобном месте, где-нибудь рядом с новостройками или где ломают старые дома. Машину поставить за два-три квартала, выстрелить и быстро уехать. Но нет, винтовку не достать, да еще с оптическим прицелом — только в кино и видел этот прицел. Лучше без винтовки. Подстеречь, затащить в какие-нибудь развалины и руками за горло, главное — чтобы закричать не успела. Подумают на маньяка, каждый день пишут о маньяках.