Тайна всех (сборник)

— Нет, пусть подтвердит, что он неспособный.
— Я неспособный, — покорно проскрипел неприятный голос.
— То-то же! Толкай его, Илейка, и айда, братцы, гулять!
Чье-то тело с костяным стуком пересчитало ступеньки. Сидоров ужом протиснулся подальше за бочки и вляпался во что-то липкое. Лизнул: мед. Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ.
«Заперли, — подумал он. — Попался!»
  
— Это верно: попался, — вдруг подтвердил скрипучий голос.
«С кем это он?» — подумал Сидоров, машинально макая пальцы в горшок с медом.
— С тобой. Мы теперь естественные союзники. Развяжи, что ли?
«Подсадная утка!» Сидоров нервно обсосал мизинец.
— Мелок ты, чтобы меня, Кощея, к тебе подсаживали.
— Кощея?! — вскричал Сидоров, и это было первое слово, которое он в завязавшемся диалоге произнес вслух. — Кощея... А почему тебя сюда, в подвал с припасами, бросили?
— Гуманисты они, без тюрьмы живут-обходятся. Лобное место есть, а тюрьмы нет. Либо честно живи, либо без головы ходи!
— А если человек... как бы это... хороший человек, но из-за тяжелых жизненных обстоятельств не совсем чтобы очень честный? — сказал Сидоров, коря себя за то, что раньше не поинтересовался местным уголовным кодексом.
— Ты Маркса читал? Нельзя быть немножко беременным! — добил его цитатой Кощей. — Так и живут они: если кто что где порой, то хрясть его по шее топором — и вся недолга. Правосудие потому что!
— Так ведь ошибки возможны! — Сидоров оставил горшок с медом и не заметил, как вышел на середину подвала.
— Не бывает у них ошибок. Они сердцем-вещуном руководствуются. Ты мне узлы хотя бы ослабь...
Кощей был таким, каким Сидоров и представлял его: скелет, обтянутый сухой кожей. «Чересчур похож», — подумал Сидоров и потому еще больше засомневался, что это Кощей.
Кощей заволновался:
— Нет у меня постоянного облика. Потому и похож, что похожим быть захотел.
— А говорил, к чарам неспособный.
— Мысли читать могу, облики принимать, какие угодно, а более, пока связан, ничего. Разве ж это чары?!
— А... м-м... Горбачева можешь?
Кощей не стал ломаться: вмиг изобразил отца перестройки.
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Рады видеть вас. Спасибо, что приехали, — залепетал Сидоров, повинуясь могучему инстинкту.
— Как дела? Как настроение? — спросил Кощей голосом Горбачева.
— Дела хороши, настроение хорошее. Коровник новый построили, клевера взошли. С фуражом нынче зимовать будем. Каждой фуражной корове по фуражу. Каждой по потребности, от каждой по способности.
— А с РАПО отношения как? Начальство не давит?
— Сами, все сами решаем, сами давим. Сеять ли, скотину ли кормить, молотить ли, боронить... Все сами. Без указки сверху живем...
— Ну, живите, живите... — сказал Кощей, принимая прежнее обличье. — Уф, взопрел аж, трудно, брат, быть Горбачевым. Ты бы лучше Ивана Грозного или там Дракулу какого-нибудь захотел. Но могу и Несмеяной оборотиться. Девочками не интересуетесь?
— Не интересуюсь! — буркнул Сидоров, лихорадочно соображая, как таланты Кощея использовать себе во благо.
— Да, таланты у меня еще те! — отреагировал Кощей. — Мои возможности, да на службу демократии.
— Много вас таких к демократии примазывается! — отрезал Сидоров. —  Мы, не спорю, естественные союзники, но, что касается демократии, находимся по разные стороны баррикады. Поэтому прошу не фамильярничать и в друзья ко мне не набиваться. Между нами возможны только исключительно деловые отношения. — И про себя рассудил. «Ничего не потеряю, если развяжу».
— Наоборот, приобретешь! — воскликнул Кощей. — Хочешь, озолочу и над василисками главным поставлю?
— Хочу! — признался Сидоров, хотя насчет василисков тут же засомневался.
— Это симпатичные такие с телом петуха, хвостом змеи и короной на голове, взглядом убивают...
— Тогда достаточно озолотить, — сказал Сидоров, подумав: «Тебе за одну иглу со мной не расплатиться!»
Кощей на эту его мысль насторожился, но выждал, пока Сидоров одолеет зубами сыромятные ремни. Потом расправился на свободе и спросил, пустив чары:
— Чего ты там про иглу думал?
Сидоров пригнулся — чары просвистели над ним — и стал торговаться:
— Озолоти сначала! — но не мог при этом не подумать про иглу и не вспомнить все, что мог про нее вспомнить.
— Так, значит, Баба Яга, говоришь? Вкручу я ей помело, карге старой! — Кощей полез наугад в первую попавшуюся кадушку, достал моченое яблоко, куснул. — Впрочем, я доволен. Я-то думал: игла в яйце, яйцо в утке, утка в печке... Ох, забористое! Молодильное, кажись...
— В зайце, — поправил его Сидоров. — Хорошо, что довольны-с. Рад стараться!
— Ну да, утка в зайце. Я думал, что Иван уже того зайца, ту утку и то яйцо!..
— Удивляюсь. При вашей проницательности...
— Дурак! У них, такое есть... такое... — Кощей взмахнул руками, отгоняя страшное видение Кузькиной матери. — У кого хочешь проницательность отшибет. Но мне пора. За службу, сослуженную тобой... (Сидоров выкатил грудь, словно надеялся на орден) оставлю тебя в живых.
— Озолотить не забудь.
— Мидас тебя озолотит. Прощай!
Кощей вошел в стену и был таков.
— А я?! — бросился следом Сидоров и набил шишку о камень. — Как же я?!
Он скреб стену ногтями, пытался грызть зубами, лягал, что есть мочи, и вообще производил много шума. И добился, чего не хотел: заскрипели ржавые петли и на верху лестницы появились стражники. Сидоров понял: теперь уж — точно попался! Куда бежать, где спрятаться, как — хотя бы! — внешность изменить?! Побежал он опять в глубь подвала, за бочки.
А стражники в ужасе захлопнули дверь. Понеслась по дворцу-терему весть, что Кощей освободился от пут. Царя-батюшку она застала на кухне, где он сочинял меню к свадебному столу. Топнул царь-батюшка досадливо и приказал трубить тревогу. Вскоре отборные воины столпились в тупике у подвала.
— Тс-с-с... — приложил палец к губам царь-батюшка.
Воины обратились в слух и услышали, как шипят-жарятся проткнутые вертелами быки, как шушукаются девки в сенях и как — в подвале! — чавкает кто-то. Ясно кто!
— Разрешите первым старому разведчику, — с героической простотой сказал Затворов.
— И-эх! Разрешаю! — махнул рукой царь-батюшка и обнял участкового. — Береги себя!
— Не поминайте лихом! — сказал Затворов и приоткрыл дверь.
Мерзостное чавканье заполонило коридор и заставило воинов содрогнуться и крепче сжать рукоятки мечей. Затворов вошел в подвал, и в этот момент чавканье вдруг сменилось младенческим плачем.
Плакал ворох одежд на усыпанном огрызками полу. Затворов расковырял его и добыл наружу запутавшегося в тельняшке младенца.
— Вот тебе, бабушка, и плюрализм! — сказал он глубокомысленно.
Младенец, словно согласившись с ним, пискнул и поднял ручонку с зажатым в кулачке молодильным огрызком.
— Снова оборотился, поганый! — рявкнул возникший из-под земли Еруслан Лазаревич. — Вон, глядите, — он указал на отметину, оставленную школьным знаменем, — у него на жопе дьявольская печать! А нут-ка покажем ему Кузькину мать!
Затворов прижал младенца к себе.
— Ты, Еруслан, того... охолонись... Ребеночек все-таки... Если воспитать правильно, еще человеком вырастет!.. 
  
Эпилог
 
Пир был на весь мир. На третьем месяце застолья Николаша и Вольтерянц, улучив минутку между здравицами, поблагодарили царя-батюшку за гостеприимство и засобирались домой.
— И я с вами! — сказал Затворов. — Я ребеночка должен зарегистрировать, у меня знакомство в ЗАГСе есть. Умру, но докажу, что академик Трофим Денисович Лысенко кое в чем был прав. Гены еще не все, главное — чтобы человек был хороший!
  
К дуплу отправились в сопровождении всего царского двора.
— Хоть вы и сказочные, а такие родные, — сказал им напоследок Иван, утирая скупые слезы.