Тайна всех (сборник)

Чем-то был чемодан с барахлом, которым Сидоров безуспешно укрывался от встречных воздушных струй. Холод вгрызался в босую правую ногу и заползал под штанину. Под утро он догадался загородиться молодцом. Выставил его вперед, словно изваяние Афины Паллады на носу корабля, приказал ковру подогнуть края и оказался как бы в коконе. Изменив форму, ковер улучшил аэродинамические качества и заметно увеличил скорость.
  
Рассвет застал Сидорова над морем. Справа темнела береговая линия — вероятно, болгарские Золотые Пески. От Золотых Песков шагали в воду буровые вышки. Море лежало внизу смирнее зеркала, нефтяные пятна давили на него печатями вселенского ЖЭКа.
Босфор и Дарданеллы были отложены во избежание лишних приключений до наступления темноты. А пока Сидоров, назначив молодца вахтенным, распластал ковер над самой водой и произвел инвентаризацию. На борту имелись: картина «Женщина» неизвестного мастера, ушанка-невидимка, левый сапог-скороход, кейс с молодцом и чемодан со всякой всячиной, куда среди прочего затесалась книжка «Остров сокровищ». Сидоров позавтракал на скатерти-самобранке, разделся позагорать и задремал.
Вечером осторожно полетели к Босфору. Скоро внизу обозначилась суша, там-сям замелькали минареты. Сидоров взял вправо и погнал ковер быстрее, надеясь к утру оказаться над средиземноморскими водами. Задуманное удалось, но на восходе, когда он уже собирался остановиться для отдыха, его обстрелял корабль под звездно-полосатым флагом. Что вообразили моряки — неясно. Сведения об этом инциденте похоронены в секретных архивах Пентагона.
— Да, неспокойно еще в мире... — оправившись от испуга, раздумчиво поделился Сидоров своими мыслями с молодцом.
Вдохновленный обстрелом, он гнал ковер на пределе. Если бы не молодец, исправно рассекавший воздух, не выдержать бы Сидорову такой гонки. Впрочем, и гонки не было бы, сели бы не молодец, вовремя заметивший направленные на ковер стволы. Осколок от одного снаряда, разорвавшегося поблизости, все-таки зацепил ковер, проделав в нем небольшую дырку, и теперь он мерзко свистел, будто дооснастился в полете электровозным гудком.
Ощутив невероятную тягу к пацифизму, Сидоров вдруг сообразил, что летит прямиком в милитаристский Израиль, и поспешил заложить вираж вправо. Это было даже удивительно, что при такой скорости он до сих пор не долетел до Израиля.
В ожидании Апеннин он съел обед: суп с фрикадельками, блинчики со сметаной и компот из сухофруктов. Компот омрачился летучей рыбой, шлепнувшейся на скатерть. Сидоров вернул рыбу морю и до самой темноты упорно изучал линию горизонта. Италия, однако, так и не появилась.
Зато наутро молодец разбудил его криком:
— Земля!
И точно: земля! «Италия? Франция? Греция? Или Испания?» — гадал Сидоров, приближаясь к берегу по-над самой водой.
На пустынном пляже два небритых негра чинили лодку. Сидоров с детства испытывал к неграм сложное чувство — странную смесь любви, навеянной прочитанной в детстве книгой «Хижина дяди Тома», и безотчетной неприязни, — хотя и признавал, что негры, будучи народом угнетенным, заслуживают исключительно любви. Но сейчас неприязнь, взбурлившая в нем, перевесила любовь, ибо имела совершенно определенный источник — непонятно было, что делают негры на этом европейском песке. Вывод напрашивался сам собой: либо они не негры, либо песок не европейский...
Африка! Господи, ну конечно же, Африка! Он отклонился к югу и попал в Африку. А напротив Африки через Средиземное море, как известно, Европа. Раз-два и — парле ву Франсе, ду ю спик инглиш, шпрехен зи дойч!
Он мысленно провел перпендикуляр от берега и устремился по этому перпендикуляру в заждавшуюся его Европу.
В то утро, когда Сидоров занимался геометрией у африканских берегов, в забочковом пространстве-времени — а значит, и не совсем чтобы в то утро — выступало в поход войско под водительством обер-генерала Купоросова.
Николаша ехал впереди на Сером Волке, покрытом белой попоной, шитой золотом. За ним следовала регулярная армия царя-батюшки, конная и пешая, маршировали тридцать витязей и под охраной тридцати трех богатырей везли на тачанке секретное оружие. Далее шло вразброд вдохновляемое Бояном народное ополчение. Начальствовать над народными ополченцами поручили Вольтерянцу, ибо по здешним обычаям ими всегда командовал инородец. Жорка себя инородцем не считал (его далекий предок, племянник прачки Вольтера — отсюда и фамилия, — прибыл в Россию в качестве философа еще в восемнадцатом веке), но поскольку он жил по принципу «Если не я, то кто же», то и отказываться не стал.
Рядом с Вольтерянцом, бывшем на велосипеде, гарцевал на пегой лошадке приданный ему в помощь Робин Гуд. Он все косился на рыцарей Круглого Стола, скакавших во главе ограниченного контингента воинов-интернационалистов, и бормотал на староанглийском:
— Ох, и не люблю я этих сэров...
За сэрами, блиставшими латами, поспешали Троллий с волшебной палочкой и прынц Фердинанд, за ними — амазонки на резвых конях, Алладин на верблюде и с лампой в руках, витязь в тигровой шкуре, Бова-королевич, Синдбад-мореход, Ахиллес, Зигфрид и Дзимму-тэнно, сын японской богини Аматэрасу. За японцем под охраной солдат, вооруженных огнивами, несли рог Олифант, присланный маркграфом Роландом, лично не сумевшим прибыть из-за чрезвычайной занятости государственными делами. На пятки носильщикам наступал полк многочисленных Иванов — царских, купеческих и крестьянских сынов. К ним примыкали семь Симеонов и кентавры, не помнящие родства.
Завершал шествие обоз, охраняемый сводным обезьяньим отрядом под командой Ханумана. Михалыч, назначенный начальником походного лазарета, мелькал тут в кольчуге, украшенной красным крестом. Предметом его особых забот была большая бочка с живой водой, которую тащила запряженная цугом четверка добрых коней. За бочкой в закрытой повозке с надписью «Касса» над круглым окошком ехал Дмитрий Ефимович: по протекции Калерии кладбищенский главбух стал войсковым казначеем. Затворов — и Затворов был здесь: пролетев нуль-транспортировочную бочку и дупло, он очнулся под дубом, ничего не понял и пошел куда глаза глядят, пока не встретил Ханумана, идущего со своими обезьянами на помощь царю-батюшке, — так вот, Затворов, подростком партизанивший белорусских лесах, получил под начало разведроту, сплошь состоящую из мальчиков-с-пальчиков. Замполитом к нем назначили Кота в сапогах. Затворов, как обрел замполита успокоился и смирился с происходящим, а с чем не смирился, на то махнул рукой и теперь распевал с обезьяньим царем песню «Москва — Пекин».
Арьергард прикрывали Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Топ их коней зашкаливал в близлежащих царствах-государствах сейсмографы.
Иван, бледный, но полный решимости, ехал на белом коне с золотой гривой. Рядом с ним столь же бледный к столь же решительный качался в седле Грустный Рыцарь. Говорят, когда-то он был пастухом и звали его Китихосом, но чего не знаю — о том врать не буду.
Сидоров летел четвертые сутки — Европа не показывалась. Обожженная кожа слазила лохматой бахромой. Глаза покраснели от сквозняков. Несколько раз на горизонте появлялись птицы, вестницы близкой земли. Сидоров поворачивал за ними, но птицы исчезали, а земля словно опускалась под воду. Из-за резких перемен курса он окончательно запутался в сторонах света. Попытка определиться по солнцу завершилась неудачей. Солнце вело себя как-то не так. Как — не так, объяснить он не мог, но что не так — это точно.
  
На седьмые сутки скатерть одарила его тазом иссиня-фиолетовой сливы. Наверное, для повидла, но Сидоров съел сливу живьем. Он как раз обнаружил спящего на волнах кита и полдня развлекался, плюя в него косточками. Когда кит выспался и уплыл, Сидоров решил больше никуда не лететь. Да и куда лететь, если с миром приключился ужасный катаклизм и человечество сгинуло во всемирном потопе?
Над морем, в сущности, было неплохо. Еды — слава самобранке! — вдоволь, туалет внизу — бесплатный и бескрайний, воздух в легкие вливался целебный, йоду в нем — ложкой хлебай. Не хватало Нюры и телевизора, но Нюру худо-бедно заменила картина «Женщина» работы неизвестного мастера, а с отсутствием телевизора Сидоров смирился — на войне, как на войне!