Тайна всех (сборник)

Даже сны его шли по приведенной схеме. Однажды Дмитрий Ефимович проснулся в кошмаре и вдруг с ошеломляющей ясностью осознал зрящность надежд на благополучный исход. Он заплакал, старый, но, увы, маломудрый зубр. Сердце его разрывалось от любви к пропавшей дочери. И хотя в этой любви было что-то зоологическое, кто над ней посмеется? Кто улыбнется, когда волк воет по сгинувшему волчонку?
  
Дождавшись утра, Дмитрии Ефимович поехал на кладбище, завел Сидорова за тюфяевского монстра и потребовал разговора начистоту. Логичный Сидоров, не дослушав, обвинит его в клевете. Когда перепалка достигла пика, появились Ларцовы и вставили свое веское слово. Поднявшись с земли, Дмитрий Ефимович понурым вопросительным знаком поплелся домой. Все он понял про Сидорова и про судьбу Калерии — тоже.
С этого дня главбух стал стремительно усыхать. В голове у него постоянно шумело. Вместо мозга там поселился клубок, из которого то выглядывало лицо дочери, то наглые рожи Ларцовых, то Сидоров, кричащий: «А вот я тебя упеку! За клевету упеку!» — а то и следователь, толкующий о преимуществах честного бытия. Лица затягивались мелкоячеистой сеткой, прятались внутрь клубка, и начиналось головокружение, сопровождавшееся тупой болью, словно кто-то сдавливал ему голову, пробовал, как арбуз, на спелость. И в душный июньский полдень, когда таял асфальт и воздух сгущался до состояния тающего асфальта, Дмитрий Ефимович явственно услышал щелчок выключателя за лобной костью и не сразу понял, что лежит щекой на затоптанном паркете, с удивлением ощутил непослушность рук и ног — правая сторона тела будто одеревенела, — испугался и закричал. Он кричал очень громко, но из перекошенного рта вылетало только слабое шипение.
Ночь подошла к середине, когда Михалычу удалось уговорить Купоросова прилечь. На цыпочках он вышел на кухню, закурил. Было тихо, о стекло билась большая мохнатая бабочка. Михалыч сдвинул в угол стол, втиснул между ним и раковиной раскладушку, но почему-то не лег. Открыл форточку, чтобы выпустить бабочку, но она, дуреха, устремилась под потолок, заметалась у лампочки.
Предстояли дела горькие, но необходимые. Михалыч знал, что только после них смерть Зины станет для Коли-Николаши свершившимся фактом. А пока Купоросов был в шоковом отупении — будто сработало в нем спасительное защитное устройство. Он почти не разговаривал. Спросил о дочери и, услышав, что она в школьном летнем лагере, опять замолчал, а на вопрос Михалыча, ехать за ней или сказать потом, неопределенно махнул рукой.
Бабочка наконец успокоилась, и Михалыч услышал шорох на лестнице. Так собака скребется в дверь лапами.
Бессонная выдалась ночь. Бодрствовали, как сговорившись, все герои нашей истории.
Сидоров гулял у себя на даче в компании Храбрюка и Геши Калистрати. Плюс, естественно, дамы — неизменная экс-чемпионка и еще три, которых Сидоров видел впервые. Поводом для сабантуя послужил приезд владельца мраморных угодий. Сам гость сидел в красном углу, под иконами, и поглаживал спину сидящей рядом девицы. Ему было хорошо.
Сидорову было куда хуже. Отпустил он вожжи и надрался до едва ли не полной потери способности соображать.
Даже то, что сегодня, согласно утвержденному им же самим графику, должен прийти Иван, ничуть его не заботило. Сидорова тошнило и тянуло на подвиги.
— Эй, братья! — шумел он. — Ша-агом м-марш!
Ларцовы обходили стол церемониальным маршем и кричали Храбрюку, мраморному гостю и Сидорову здравицы. Сидоров хлопал в ладоши и смеялся дурацким смехом.
Гость ничего не понимал, но думал, что так и надо. Храбрюк добродушно морщился. Геша рассказывал в пространство о скифских могильниках. Экс-чемпионка строила глазки Ларцовым, да так ловко, что сразу обоим. А три девицы бесстрашно дожидались своей участи.
Ленивое умиротворение плавало в пиршественном чаду. Но Сидоров, неугомонный человек, не хотел умиротворения. Он алкал внимания — ах, как хотелось ему обрушить на себя всеобщее восхищение.
Храбрюк и мраморный гость беседовали о демократии.
— Выпустили джинна на волю, обратно не загонишь, — говорил гость.
— Зачем загонять? — шутил Храбрюк. — Пусть взлетит повыше и влет его!
— Точно, джинна — влет! — обрадовался Сидоров. — Сейчас я, сейчас! Вот ковер откачу!
Он потянул за угол ковер-самолет и обнажил крышку погреба. Нырнул вниз и быстро вынырнул, держа бутылку с джинном, но в комнате не задержался — пулей выскочил на крыльцо, где его вырвало. Не стоило ему делать резких движений. Пито было излишне, намешано всякого, и щуки говорящей он переел.
Иван принес щуку две недели назад, и все это время Сидоров безуспешно требовал, чтобы все было по его хотению и ее велению, но щука лила лицемерные слезы и просилась в прорубь, а когда Сидоров пригрозил, что сольет воду в бассейне, обложила его виртуозными матюгами. Разозлившись, Сидоров приказал Ларцовым нафаршировать строптивую. Тут и гость подвалил — кстати получилось.
Пока Сидоров пребывал на крыльце, а потом остужал голову под холодной водой, за столом вызрела идея отправиться в ночной бар «Veter peremen».
— Как, куда?! — возмутился умытый Сидоров, настроившийся обрушивать восхищение. — А джинна влет? Желаю влет джинна! Из фузеи! У меня фузея есть! Заряженная!
— Завтра, — ласково потрепал его по плечу Храбрюк. — Завтра, Сашенька!
У забора нетерпеливый «вольво» уже бил копытами.
— Сейчас желаю! — дурным от обиды голосом завопил Сидоров и попытался выдернуть зубами пробку из бутылку.
— Хватит тебе, Саша, и так все хорошо. — Храбрюк отнял у него бутылку. — Джин мы гостю подарим, выпьет за наше здоровье.
— Ай спасибо, ай королевский подарок! — сказал гость, принимая восьмигранный сосуд зеленого стекла. — Первый раз такую вижу!
— Это моя бутылка! — зажадничал Сидоров.
— Забирай, пожалуйста, — пожал плечами мраморный гость и поджал губы.
— Не отдавай, не то прокляну. Подарок — есть подарок! — сказал Храбрюк, с отвращением глядя на Сидорова. — Наш товарищ так шутит.
— То, что спрятал, то пропало, то, что отдал, то твое! — прокомментировал ситуацию начитанный Геша.
— Мое, мое! — истерично подтвердил Сидоров. — Эй, двое из ларца!
Но молодцы не отозвались. Они преданными глазами пожирали экс-чемпионку и ничего не слышали. Это подкосило Сидорова. Замолкнув на полувопле, он беспомощно махнул рукой и удалился в сени.
Честная компания погрузилась в «вольво». Одна девица не поместилась, и ее оставили Сидорову. Автомобиль взревел и понесся, чуть касаясь земли. На подъезде к городу Геша вспомнил, что не взяли экс-чемпионку. Сделать это раньше ему помешала увлеченность, с которой он втолковывал мраморному гостю, что в древнекитайских захоронениях захоронены древние китайцы.
— Что с возу упало, то пропало, — сказал про экс-чемпионку Храбрюк и поддал газу.
А экс-чемпионка тем временем строго оглядывала стоящих навытяжку молодцов. Ларцовы не выдержали тягостного ожидания.
— Как скажешь, так и будет! — взмолились они.
— В кейс! — услышали в ответ все трое голос Сидорова, который лежал на сундуке, напоминая подбитого страуса. Подле него сидела девица, башенная Храбрюком. — В кейс!.. — слабея, повторил Сидоров и мерзко захрапел.
И братья с экс-чемпионкой полезли в кейс. И девицу с собой прихватили — не пропадать же добру. Что удивительно — отлично там вчетвером разместились.
Едва кейс захлопнулся, в сенях раздались шаги.
Один из вошедших сказал другому:
— Чую, не зря тебя сердце-вещун в дорогу позвало. Большая беда приключилась, большая...
  
— Но ведь я воду живую ему посылал, — отвечал другой.
— Чую, отыщется сейчас та вода.
— Неужто Сидоров присвоил?
Услышав свою фамилию, тезка Македонского перевернулся на бок и скатился под ноги вошедшим.
— О, Господи! — перекрестился тот, которому он примостил голову на пыльный сапог. — Легок на помине. Эх, если бы не Марья!..