Тайна всех (сборник)

Дачу Егору Нилычу довелось увидеть собственными глазами. Из столицы пришло указание поднимать культуру, и Баобабов, в прошлом приятель, а ныне старший товарищ, пригласил его на свою дачу в Поганьково посоветоваться за шашлычком из молодого барашка. Направляясь к высокому частоколу, за которым скрывались владения Баобабова, Егор Нилыч проехал мимо дивного строения древнерусской архитектуры, на крыльце которого стоял одетый в канадскую овчину Сидоров и широко зевал.
  
Назавтра Нюра получила категорическое отцовское указание возвращаться к законному супругу.
Весна выдалась необычной. В марте-апреле с безликого неба срывался снежок, но под первомай погода совершила крутой поворот. Отдельные нетерпеливые граждане облачились даже в рубашки с короткими рукавами.
Но еще весеннее, чем на улице, было на душе у Сидорова. Тесть, прежде недоступная вершина, теперь его уважал и обожал. По субботам они ездили друг к другу в гости и, пока женщины хлопотали на кухне, вели мужские разговоры. Егор Нилыч делился жизненным опытом, а Сидоров мотал на ус. Как-то тесть сказал:
— Считай, Пендрик, я тебя бесплатно на менеджера обучаю...
«Мели, Емеля!» — подумал Сидоров.
— ...но и мне есть чему у тебя поучиться. Про цех все понимаю, но дача... Ни за какие тыщи не купишь такую...
«Еще бы!»
— ...Мы, Пендрик, одной веревочкой связаны. Куда, знаешь ли, рак с копытом, туда и конь с клешней. Мое — твое, твое — мое...
«Шиш тебе, старый хрен!»
— Поделись технологией обретения дачки, облегчи себе душу.
— Оставьте, Егор Нилыч, свои намеки и любопытство свое тоже оставьте, — собрался с силами Сидоров. — Я же не спрашиваю, где вы взяли глазурные изразцы семнадцатого века для облицовки камина.
— Я секрета от тебя не делаю! — закричал Егор Нилыч, покрываясь красными пятнами гнева. — Из юсуповского дворца изразцы, и если бы ты тогда дурака не валял, и тебе досталось бы!..
— Держите свои секреты при себе вместе с любопытством и намеками! — отрезал Сидоров.
Егор Нилыч качнулся вперед, будто хотел боднуть строптивого зятя, но рухнул обратно в кресло и захрипел. Красные пятна на лице и шее соединились в сплошную синеву. Сидоров ужаснулся, но не растерялся: тотчас в приоткрытый рот тестя капнул живой воды из пипетки.
— Ты уж, Пендрик, на меня не наскакивай, — сказал Егор Нилыч, возвращаясь к жизни. — Одной веревочкой мы... — И когда совсем оклемался, добавил одобрительно: — Ну и сукин же ты сын, Пендрик!
После издевательского намека Храбрюка Сидоров подверг «Запорожец» разным усовершенствованиям: приобрел бамперы от «пежо», фольксвагеновские колпаки на колеса и кучу других деталей с трудными названиями. Пока Ларцовы соображали, куда их пристроить, они лежали в сенях темной металлической грудой и распространяли запах смазки. Идея была заимствована у Егора Нилыча, который, дабы не возбуждать зависти у трудового народа, разъезжал на ЗИМе 1963 года выпуска, под завязку начиненного запчастями от «мерседеса».
Первый выезд модернизированный квазиавтомобиль совершил на базу культхозтоваров, где Сидоров получил лотерейный выигрыш — двенадцатипрограммную стиральную машину «Вятку». Когда, привязав «Вятку» к багажнику на крыше, отъезжали от базы, Сидоров выглянул в окно и вдруг встретился глазами с нумизматом Драхмой. Драхма отвел взгляд, а Сидоров ткнул кулаком в бок сидящего за рулем молодца и заорал «Поехали!», хотя они ехали и без того.
А как же Дмитрий Ефимович? Неужели он спокойно наблюдал, как рушится замужество единственной дочери? Нет, нет и еще раз нет! К чести главбуха будет сказано: он сражался до последнего патрона.
Проведав о вероломстве Сидорова, он вызвал Витька-каратиста и пошел с ним в скульптурную мастерские. Однако на сей раз Сидоров пребывал в обществе Ларцовых, и братья так намяли Витьку бока, что он навсегда начисто забыл все приемы, но зато заговорил по-японски. Впрочем, японский он тоже скоро забыл.
Поняв, что ничего, кроме тумаков, угрозами не добьешься, Дмитрий Ефимович подался к маменьке, но и там его ждало разочарование. Маменька, презрев недавнее сходство позиций, разговаривала с ним через дверь, не снимая цепочки. Когда же Дмитрий Ефимович попытался качать права, дверь захлопнулась, отбив ему пальцы.
Другой бы скис, но Дмитрий Ефимович, в котором за внешностью флегматика скрывалась кипучая натура, не успокоился и вышел на Егора Нилыча. О, что это была за встреча! Описать ее под силу разве что поэту-анималисту, ибо походила она на столкновение зубров во время брачного сезона. С той лишь разницей, что призом победителю на этом ристалище была не симпатичная самочка, а талантливый организатор художественного процесса.
Главбух старался вовсю: упомянув о беременности Калерии, он сочинил Сидорову такую репутацию, что самые выдающиеся развратники удавились бы от зависти. Но Егор Нилыч оказался крепким орешком. Когда Дмитрий Ефимович, решив, что достаточно опорочил Сидорова, дал себе передышку, Егор Нилыч одним-единственным вопросом отобрал инициативу.
— Ну и что вы хотите этим сказать? — спросил он, щурясь маленькими крокодильими глазками.
И далее, что бы Дмитрий Ефимович ни говорил, ответом ему было обидное нуичтоканье. Так и ушел главбух несолоно хлебавши.
Выпроводив тяжкого гостя, Егор Нилыч почесал в затылке и вздохнул с завистью:
— Дает Пендрик! Молодец, черт его дери!
Производя после возвращения уборку на кухне, Нюра обнаружила в буфете полусгнившие-полувысохшие молодильные яблоки. Другая отправила бы их в мусорное ведро, но Нюра не имела привычки выбрасывать продукты почем зря, а потому обрезала гниль и съедобные остатки употребила в яблочный пирог. Когда Сидоров явился с работы, она уже отведала того пирога и Марье Ипатьевне, забежавшей будто бы занять пару луковиц, а на самом деле за сбором разведданных, завернула здоровенный кусок.
Сидоров нашел жену помолодевшей лет на десять. Сообразив, в чем причина, он прочел ей суровую лекцию о вреде чревоугодия, а пирог раскрошил воробьям.
Как переменчива судьба! Полгода назад Сидоров бегал перед женой на задних лапках, и Нюра считала это в порядке вещей. Теперь же она пикнуть не посмела, хотя и сочла действия мужа чистейшим самодурством.
На этот счет она придерживалась простой философии. Мужчина-добытчик — а нынешний Сидоров виделся Нюре именно таким — должен иметь возможность потешиться, выпустить пар, словом, почувствовать себя в естественной доисторической шкуре. Не на работе же, где требуется большая умственная тонкость, выступать ему в истинном обличии. Отлично воспитал дочь Егор Нилыч!
Заметив метаморфозу, происшедшую с Нюрой, тесть подмигнул и похлопал Сидорова по плечу: «Молодец, Пендрик!» А теща, существо бессловесное, ничего не сказала, только заморгала, как кукла.
Во избежание нового конфуза, другие чудесные вещи Сидоров свез на дачу и запер в погребе тяжелым амбарным замком. Он надеялся, утвердившись в послах — не важно с какой стороны, — вступить в открытое владение ими, а пока, предполагая вопросы жены, приготовил смехотворное объяснение, которое высекало улыбку даже у него самого: дескать, добыл все в одном академическом НИИ по великому блату через одного засекреченного ученого.
Кстати, об ученых. Дня не проходило, чтобы они не появлялись на лестничной площадке у сидоровской квартиры. Виной тому был Нюрин пирожок. Марья Ипатьевна и муж ее, Гаев П.Н., отведали его за вечерним чаем и мирно легли почивать. Дочка, зашедшая поутру их проведать, родителей не признала. И сами они глядели друг на друга с большим подозрением.
  
Случился скандал. Участковый Затворов, выросший как из-под земли, уже чуял запашок крупного преступления, когда выяснилось, что самозванцы весьма похожи на фотографии Гаевых пятидесятилетней давности. Призвали на помощь медицину, и она — да здравствует наша медицина! — доказала, что никакого самозванства нет, а есть неизвестный науке феномен. Тогда-то Гаевых и взял в оборот Институт геронтологии.