Кларисса Оукс (ЛП)

У нас было много игр; кузен Эдвард играл с нами в шахматы, бэкгаммон, а в большом зале в волан; а ещё было то, что мы называли играми в темноте, когда свет был погашен, шторы опущены, это чем-то было похоже на прятки; он находил то одну, то другую, и делал вид, что ест нас, а мы визжали. Но через некоторое время игра приняла другой оборот. Он всегда был очень деликатен, почти не причинял мне боль, но, похоже, считал, что хоть это и наша тайная игра, в ней нет ничего особенного.
  
Мы с Фрэнсис никогда об этом между собой не разговаривали. Но когда мы отправились в школу в Винчестере – вы ведь знаете Винчестер? – тон её вопроса резко контрастировал с остальным невыразительным монологом.
– Только понаслышке. Я мало знаю об Англии.
– Это монастырь французских доминиканок, и многие девочки там были из семей эмигрантов. Там, услышав шушуканье, хихиканье и дикие предположения по поводу брака, рождения детей и того, что этому предшествует, мы с ней переглянулись и отлично поняли друг друга, хотя никогда не говорили об этом вслух. Тогда у меня и появилось какое-то представление о том, что произошло. Хотя я по-прежнему не могла взять в толк, почему вокруг этого столько шума. Начало фразы «Груб и краток сам миг наслажденья [18]» было мне прекрасно понятно, а её окончание нет. Для меня это ни в малейшей степени не было связано с наслаждением, даже кратким; поэтому большая часть того, что я читала про романтические привязанности, плавание к любимой через Геллеспонт и тому подобное, оставалась для меня непостижимой, поскольку все стремились именно к этому, как к истинной конечной цели. Мы скрыли свою осведомлённость об этой теме, а вскоре научились и не слишком усердствовать в учении. Мы знали латынь гораздо лучше других девочек. Это было одной из причин общей нелюбви к нам; второй была моя резкость.
Когда мы вернулись из пансиона – монахини, в конце концов, не пожелали меня дольше терпеть, и я не могу их за это винить – то обнаружили, что всё изменилось. Тётя Чейни умерла; многие слуги ушли; и никто больше не заезжал в гости. Только библиотека и уроки остались прежними; как и игра в темноте. Но затем через некоторое время к нам присоединился мистер Саузем, он остался нашим единственным визитёром — армейский офицер, здоровенный, грубый и высокомерный человек с мерзкими привычками. Кузен Эдвард попросил нас быть с ним особенно любезными. Когда он появлялся, мы старались понадёжнее спрятаться; но в основном из-за его запаха и общей непривлекательности – само по себе «это» не имело особого значения.
Так жизнь и продолжалась, очень медленно; кажется, была зима, и мы всё время мёрзли: только в библиотеке было натоплено. Обстановка вокруг становилась всё более убогой. Серебро пропало. В парке на другой стороне озера, где обвалилась стена, расположились лагерем цыгане; а сорняки в саду стали выше человеческого роста. Все слуги ушли, за исключением двух очень старых женщин, одна из которых не могла найти другую работу, а другая предпочитала такую жизнь богадельне. Торговцы к нам больше не заглядывали. Экипаж давно пришёл в негодность, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы пересели из двуколки на повозку, запряжённую ослом; на ней, когда дороги были сносными, кузен Эдвард ездил в Олтон за покупками. Той зимой, несмотря на ненависть к езде верхом, он поехал на пони. Кстати, Фрэнсис я больше не видела и не слышала, что с ней сталось. Сейчас, оглядываясь назад, я предполагаю, что она оказалась беременной, и или вынашивание ребёнка, или попытка избавиться от него её убили.
Цветок орхидеи упал Клариссе на колени: она взглянула на него, повертела так и эдак и продолжила свой странный сбивчивый рассказ, как если бы размышляла вслух, используя понятные только ей аллюзии и намёки.
– От этого самого пони он и принял смерть. Какие-то работники с фермы нашли его валяющимся на дороге и притащили домой на волокуше. Миссис Биллингхэм из Бишопс Торнтон позаботилась о достойных похоронах; там собрался весь приход, и они сказали, что мои друзья, несомненно, за мной приедут. Но единственными, кто приехал, были мистер Саузем и какие-то люди от адвоката, которые сделали опись всего в доме. Он сообщил мне, что у меня нет ни гроша, на мой счёт не оставлено никаких распоряжений, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Знаете Сент-Джеймс? – И снова её голос переменился, как будто она проснулась.
– Конечно, знаю, – ответил Стивен. – Я бываю в «Блэкс» каждый раз, когда приезжаю в Лондон.
– Значит, вы член клуба?
Стивен кивнул.
– Я раньше работала на другой стороне улицы, точнее ещё дальше, за «Баттонс». Да, у мамаши Эббот. Но я всегда хорошо относилась к клубу «Блэкс», потому что именно один из его членов спас меня от виселицы. Вы бывали у мамаши Эббот?
– Иногда я заходил туда и пил с ней самой чай, пока мои друзья были наверху.
– Тогда вы знаете небольшую гостиную справа. Там я и работала, занимаясь счетами: единственное, чему меня научили монахини помимо французского, было умение вести счётные книги точно и аккуратно. Там или в одной из маленьких комнатушек дальше, где я составляла компанию мужчинам, ожидающим свою девочку. Иногда они приходили просто поговорить, потому что им было одиноко. Мамаша Эббот была ко мне очень добра. Она научила меня одеваться и раздеваться, дала мне в кредит одежду; и она никогда не заставляла меня делать что-то против воли, пока много позже мне не пришлось, как говорят, подчиниться обстоятельствам, когда девочек не хватало, и все они были очень заняты.
– Прошу прощения, — произнёс Стивен и, наклонившись вперёд, схватил мелкое прямокрылое насекомое и положил его коробку для образцов.
– Жить в борделе, конечно, очень странно, – продолжала Кларисса. – Но это почти как на корабле – живёшь особенной жизнью, в своём сообществе, но совсем не так, как весь остальной мир, и ты начинаешь терять связь с понятиями и языком этого остального мира и прочими такими вещами, так что когда выходишь наружу, то чувствуешь себя чужаком, как и моряк на суше. Не то чтобы у меня было какое-то представление об этом остальном мире – обычном, нормальном взрослом мире – потому что я его никогда толком не видела. Я пробовала его понять, читая романы и пьесы, но без толку: они все придавали такое значение физической любви, как будто всё вертелось вокруг неё, а для меня она важна не больше, чем потребность высморкаться. Какое значение имеют невинность или распущенность – абсурдно соотносить верность с интимными частями тела, это полная нелепость! Удовольствия мне это не доставляло, разве что я немного подыгрывала тем, кто мне нравился – а у меня были приятные клиенты – или тем, кого жалела. Именно от них я иногда старалась узнать, о чём в действительности думает весь остальной мир. Очевидно, что клиенты мамаши Эббот принадлежали к наименее косной его части, но они отражали всё остальное, так что кое-что от них мне узнать удалось. Был один одинокий мужчина, который приходил и сидел со мной часами, рассказывая о своих борзых. У него был «менаж а труа»; его жена и любовница были лучшими подругами, он имел детей от обеих, а любовница, которая была вдовой, вдобавок имела ещё и своих. И все они открыто жили в одном доме, большом просторном доме на Пикадилли. Несмотря на это, и его, и женщин, и их окружение везде принимали и чрезвычайно уважали. А где же пресловутое публичное осуждение прелюбодеяния? Или это сплошное лицемерие? До сих пор теряюсь в догадках. Но одетым он, правда, выглядел величественно: голубая лента — это же орден Подвязки, да? Так что, возможно…
  
Оба подняли головы на звук выстрела.
– Это наверняка Мартин или доктор Фальконер, – сказал Стивен.
– О Боже, – воскликнула Кларисса. – Надеюсь, они не пойдут этой дорогой. Мне так нравится с вами разговаривать, что жаль будет всё загубить светским пустословием. Бог мой, я должно быть утомила вас своими признаниями. Пока я болтала, солнце уже начало садиться. Нам, наверное, пора возвращаться на корабль.