Кудей (СИ)

Конечно, зачастую такое отношение вполне справедливо. Начиная читать очередной «шедевр», Аарон часто бросал его на второй-третьей главе, когда никому не нужное ничтожество вдруг обретает небывалую силу и становится центром вселенной, а все иные прочие ему в рот заглядывают. Бред же. Хорошо, допустим, что попаданец мог каким-то образом стать сильным, пусть так. Пусть обретёт бицепсы, как у Шварценеггера, станет кумиром колхозных дам и грозой подворотной гопоты. Но как насчёт реальной власти? Вот вопрос вопросов.
  
Власть, дорогие мои, как и бизнес, это не просто мешок с деньгами, это прежде всего люди. А люди не любят, когда им приказывают, люди сами хотят приказы отдавать. И потому смешно становилось Герцману, человеку к власти всю сознательную жизнь шедшему, читать о том, как кто-то, ничего не добившийся в прошлой жизни, знакомой и родной, вдруг становится успешным политиком в непривычном и незнакомом обществе. Вчерашний дворник, знающий только устройство метлы и лопаты, а на деловых переговорах только выбор закуски обсуждавший, превращается вдруг в крутого бизнесмена? Три раза ха-ха…
Круг света сделал очередной поворот, замедлился, потом звук изменился, они начали подниматься по крутой лестнице. Аарон поудобнее перехватил перекинутую через шею руку Дархана и подбодрил того:
— Ну вот, началось наше восхождение к свету, теплу и внятным ответам.
— Надеюсь, — хрипло ответил водитель. — Только бы дожить до того момента.
— Ничего, доживём. Вы как, подъём осилите?
— Да уж постараюсь, — задыхаясь, ответил Дархан. — Здесь оставаться никакого желания нет.
— Давайте, я ребят позову? — предложил Аарон.
— Нет, сынок, не стоит, — торопливо ответил мужчина. — Что-то уж больно резкие они, суетливые. Если ты не устал, то я лучше в твоей компании ещё побуду.
Герцман только кивнул, как будто в темноте его было видно, и похвалил себя в очередной раз. Не зря он с сокамерником своим возился, не зря. Вот и первый последователь появился. Первый, так сказать, голос электората в возможных выборах обеспечен. А что выборы будут, он не сомневался. В той или иной манере, но люди всегда выбирали себе человека, на которого можно спихнуть ответственность за принятие решений. И это был совсем не обязательно самый сильный, а скорее самый хитрый и самый договороспособный, тот, кто устраивал большинство. А устраивать большинство Аарон умел и любил.
Они поднялись по крутой лестнице на три пролёта по двадцать четыре ступени в каждом, он считал их специально. Ступени были высокими, не такими, как в привычных домах, и приходилось высоко задирать ноги. Герцман удивился, насколько он устал, отсчитывая эти ступени, а ещё больше удивился, как же их преодолевает проводник, который выглядел чуть ли не при смерти после подъёма. Старик, должно быть, редко поднимается наверх, заживо хороня себя в темноте, вместе со своими подопечными. Ну и кто тут, спрашивается, заключённый?
* * *
Дархан Имранович Нариманов
Дархан восстанавливал дыхание, опираясь на плечо сокамерника. Крепкий парнишка, а по виду и не скажешь даже. Он разглядел Герцмана только сейчас, на свету, когда они поднялись по этой треклятой лестнице и остановились перед дверью.
Спутник был чуть выше его ростом, с холёным, несмотря на пробивающуюся щетину, лицом и гладкой кожей. Руки у него были белые, чистые, пальцы ухоженные, ногти без заусенцев. Наверное, маникюр делает, без всякой злобы или презрения подумалось Дархану. И голосок у еврея был… Профессиональный. Такой бывает у начальства или у политиков из телевизора. Успокаивающий, доверительный, обволакивающий. Словно не просто о чём-то говорит, а мать колыбельную поёт любимому ребёнку.
В соседней камере постоянно галдели и препирались, а они всё больше тишком сидели и внимательно слушали. У Дархана в груди клокотало и хрипело, как в дырявой гармошке, так что громко говорить он не мог. Аарон же говорил тихо, вполголоса комментируя споры соседей, и в большинстве случаев оказывался прав. А когда ошибался, тут же в том признавался и шутил по этому поводу. Да и в целом он казался вполне компанейским парнем, не таким заносчивым и колотящим себя в грудь, как Игорёк.
Когда мрачный свет тюремных подземелий сменился серым полумраком лестничной площадки, у всех у них тут же начали слезиться глаза, даже у тех, кто шёл следом за конвоиром. Дархан вытирал щеки, по которым бежали слёзы, щурился и моргал, борясь мутью, и стараясь повнимательнее рассмотреть товарищей по несчастью. Долго заниматься этим ему не дали. Дверь отворилась, за ней оказался вход на балкон.
— Живее пошли, — нетерпеливо скомандовал старик и пошёл вперёд, даже не оглянувшись.
Они шли за тюремщиком, таращась по сторонам, а посмотреть было на что. Раннее утро, но солнца не видно, на небе висели низкие хмурые тучи, было зябко. Казалось, ещё немного и пойдёт дождь, мелкий и занудливый. Судя по всему, здесь то ли ранняя весна, то ли затяжная осень, уж больно сыро вокруг. Да и у народа одежда совсем не летняя.
Они шли по балкону, прикрытому сверху неркашеными широкими досками, почерневшими от времени и влаги. Балкон был широкий, на легковушке ездить можно. Он опоясывал внутренний двор каменного строения, которое так и подмывало назвать крепостью. Справа тянулась стена, в которой то и дело попадались запертые двери, обитые полосами железа, в некоторых были сделаны смотровые окошки. Слева был высокий парапет, за которым был виден огромный двор, по которому сновали туда-сюда люди, одетые в старинные одежды, словно они были статистами исторического фильма.
Дархан заприметил парочку женщин с плетёными корзинами, которые пересекали двор. Одеты они были в коричневые платья до земли, с накинутыми поверх безрукавками из овчины мехом внутрь. На голове у обеих красовались шапочки из светлой ткани, похожие на монашеские, но это были точно не монашки, судя по реакции местных.
Мужчины уступали корзинщицам дорогу, что-то говорили, непонятное из-за расстояния, но явно весёлое, а женщины охотно отвечали. Одна из них, которая помоложе, проходя мимо компании из четырёх мужчин, что-то остроумное сказала, потому что двое мужиков постарше громко рассмеялась, а третий натянул на нос шапку четвёртому, совсем молодому.
Потом на глаза попалась парочка персонажей, одетых в хорошо сидящие то ли куртки, то ли камзолы, и свободные штаны, заправленные в сапоги с высокими голенищами. У этих на боку обязательно висел на перевязи клинок. Отсюда подробностей толком видно не было, но судя по корзинчатым гардам — что-то шпагоподобное. Причём, явно не современные спортивные снаряды, гибкие и тонкие, а времён века пятнадцатого, когда шпагу от меча было ещё сложно отличить. Прям мушкетёры короля, только без мушкетов.
Шпагоносцы держались уверенно, остальной люд, одетый гораздо проще и беднее, обтекал их, как волны каменные глыбы. Сразу видно, что это важные господа, преисполненные собственного достоинства, и клинки висят у них на боку не просто так.
Огнестрельного оружия вообще не видно, зато в дальнем конце двора стояли привязанные к столбам соломенные чучела, в которые целились пятёрка арбалетчиков, стоявшие шагах в тридцати от мишеней. Командовал ими коренастый тип сержантской наружности, громко выкрикивая:
  
— Заряжай! Целься! Пли!
Неслышно из-за гомона двора срывались болты, и в мишенях появлялись черенки коротких стрел.
Ох-хо-хо, а пацан-то оказался прав, получается? Попаданцы они, за грехи свои тяжкие, знать бы только какие… Под ложечкой неприятно засосало, потому что вспомнилось отношение «высокородных» господ ко всем остальным, которых они ровней себе не считали. И порядки древнеяпонские вспомнились, когда самурай мог зарубить крестьянина ради пробы остроты меча. О-хо-хо…