Пепельная Пустошь: Новая земля (СИ)
Мысли вернулись к катастрофе. Он по секундам помнил, как стоял в урановой шахте с отказавшими приборами, в плавящейся броне, и беспомощно смотрел, как сияние ирренция раздирает гранит на куски… и как поднялся потом на ноги, пошатываясь, с гудящей головой, и смотрел на оставленный его телом отпечаток в застывшем, но ещё дымящемся «стекле». Земля, гранит, расплавленный рилкар и фрил запечатали шахту пробкой остывающей радиоактивной «лавы»; Гедимин, видимо, вырвался в последний момент, получил раскалённым обломком по шлему и рухнул ничком. В тринититовое «стекло» так и впечатались раскинутые руки и неловко повёрнутая голова. Внешний слой скафандра покрылся щербинами и пузырьками от перегрева – но всё остальное, на удивление, было цело, хотя сармат прекрасно помнил…
Он встряхнул головой – между этими воспоминаниями было ещё одно, и вот его лучше было не вспоминать, если он хотел остаться в своём уме. А он хотел, пусть и не очень понимал, для чего ему это в мёртвом, выжженном мире – где он, возможно, последний из своего биологического вида…
Тогда были сумерки; небо, затянутое густыми облаками, светилось зеленовато-синим. Сквозь тёмный щиток Гедимин различил световое пятнышко за тучами, - солнце стояло высоко. Налетевший порыв ветра запорошил броню хлопьями пепла, дозиметр запоздало зажёг красный сигнал. Гедимин резко отряхнулся, прикрылся защитным полем и зашагал по направлению, указанному солнцем, - куда-то на юг, в сторону Ураниум-Сити. Если бы не пепельная взвесь в воздухе, видимость была бы хорошая, - от леса остался только слой «фонящей» золы, местами по щиколотку. Но взвесь не оседала – её постоянно поднимал горячий ветер, дующий, казалось, со всех сторон. Ступни и ладони чувствовали жар – воздух прогрелся до плюс восьмидесяти, и тепло шло от земли. Там, где слой пепла был тоньше, под ногами хрустело «земляное стекло» - спёкшийся грунт с примесью органики. «Тринитит,» - мелькнуло в мозгу запомненное ещё с Лос-Аламоса. Так этот «минерал» называли с самого двадцатого века, с давних ядерных испытаний. Гедимин не был уверен, что и сейчас следует его так называть – в тот тринитит явно не входил ни ирренций, ни продукты его распада – но сармату было не до наименований. Он пытался понять, что же случилось вчера. Пока что ясно было одно – судя по красному огоньку на дозиметре, он сейчас в эпицентре сильнейшего взрыва, и отсюда пора валить…
Когда, по ощущениям, прошёл час, солнечное пятнышко передвинулось за нерасходящимися зелёными облаками, пепла стало меньше, а тринититовый слой – толще, Гедимин остановился, сел на оплавленный гранитный выступ и огляделся. Местность была незнакомой. Сармат осмотрел приборы – на удивление, всё было цело, хотя он помнил… Гедимин резко встряхнул головой и включил дозиметр. «Эпицентр» так и не кончился. Сармат успел пересечь несколько пятен, более «горячих», чем промежутки между ними – но «фонило» всё. Гедимин включил сканер – экран рябил от зашкаливающег, с неровными пульсациями, ЭСТ-излучения, но определил состав тринитита и обугленного корня, подпирающего валун. Сармат невольно поёжился. Да, ирренций был, и много… но ещё больше было урана, радиоактивного стронция и цезия. Казалось, тут взорвалась не ракета и не проросший ирренцием пласт руды, а множество урановых реакторов. «Откуда?! Их давно уже нигде нет. Кратер «Полярной Звезды» зачищен…» - Гедимин встряхнул головой и переключился на табло ориентирования – ничего, похожего на громаду Ураниум-Сити, на горизонте не проступало, ни в мирных огнях, ни в ирренциевом свечении.
Судя по карте, до Ураниума было четыреста метров. На табло компаса, куда его ни направь, сменяли друг друга бессмысленные цифры. Часы остановились и не показывали ничего, кроме нулей. «Сбой в настройках. Неудивительно, после такого-то…» - Гедимин покосился на небо и включил передатчик. Ни одного спутника в пределах видимости не было. Не было и наземных вышек – в эфире было мертвенно тихо.
- Hasu! – выдохнул Гедимин, поднимаясь на ноги и ошалело оглядываясь вокруг. «Или спёкся передатчик, или… или вся планета…»
Он медленно поднял прибор, направляя «щупы» в небо – и увидел черноту. Над термосферой луч будто упирался в непроницаемую стену. Просветов в ней не было – в этом Гедимин не раз убедился и в тот день, и во множество последующих.
…Жара продержалась пару дней, потом порывистый ветер сменился штилем, а температура медленно опустилась до минус пятидесяти. Чёрный и красный тринитит присыпало белым инеем. Гедимин собирал его со своей брони и копил – больше мыться было нечем. Сумерки и зелёное сияние в облаках продержались ещё пару месяцев, потом начало теплеть, усилился ветер, и тучи разошлись. Они не торопились; Гедимин видел в просвет то странное зелёное сияние на условном востоке и перламутровые отблески на «западе», то солнце – по-прежнему жёлтое, то клок звёздного неба без единого знакомого объекта. Их не прибавилось, даже когда небо целиком очистилось, - разве что Млечный Путь… да, его иногда было видно – и то ли планета встала к нему не тем боком, то ли календарь так же «взбесился», как и всё остальное.
С тех пор прошло много времени, распалось немало цезия и стронция, и синтезировалось много ирренция – он так и рос в пластах тринитита, и Гедимин, устраиваясь на ночлег, проверял, не взорвётся ли он под утро. Жизнь на планете уцелела, чего нельзя было сказать про разумных обитателей… как минимум, человеческие города, на которые натыкался сармат, были мертвы, а сарматские станции, если и укрылись под землёй, упорно отмалчивались. Чёрный «саркофаг» так и закрывал Землю. «Эпицентры» протянулись «горячими полосами» с востока на запад – и то, что их создало, возможно, «выдавило» из литосферной плиты треснувшие складки-горы… и «зарастило» другие разломы – Гедимин временами натыкался на расселины, заполненные застывшей лавой. Из некоторых растеклось на десяток километров – но сейчас они были «мертвы», и даже слабых землетрясений, обычных для Южного и Северного хребтов, там не было. «Полосы» упирались в океан – и, кажется, он не пересох… хотя уже не совмещался ни с одной из гедиминовых карт.
«Что, всё-таки, тогда случилось? Что-то спровоцировало стремительный рост ирренция, цепную реакцию… но какой взрыв мог бы привести… ко всему вот этому?» - Гедимин едва заметно кивнул на окрестности, заслонённые бураном. Обрывки данных никак не укладывались в голове. Казалось, что-то встряхнуло земную кору, разбив все плиты в мелкое крошево, и раскидало осколки по поверхности планеты, склеив их как попало… но как сам сармат мог после этого выжить?
Снова всплыло то воспоминание, которое Гедимин предпочитал называть «галлюцинацией от удара по голове» - хотя эта самая голова на такое определение отзывалась знакомым неприятным гулом, сигналом, что кто-то тут врёт, да ещё самому себе. Оно часто вылезало в полудрёме – а сармат уже отключался понемногу под вой нестихающего бурана. Спешить было некуда и незачем, замёрзнуть или задохнуться в снегу ему не грозило – и он прикрыл глаза, и очень скоро из темноты под веками проступила та самая местность – огонь и свет, что-то, быстрое до неразличимости, и нити, пронизывающие всё вокруг. Гедимин, только что в расплавленном скафандре расплющенный о гранит, поднимался на ноги… точнее, отделял себя от яркого зелёного сияния. Он даже себя толком не видел – световой «слепок» руки в перчатке скафандра рябил, распадаясь на полупрозрачные слои. «Рябило» и зрение – сармат то видел непредставимо огромные сущности, опутывающие собой галактики, то структуру слоёв, составляющих его тело… или тела? Кажется, их было пять, и они были накрепко срощены сетью нитей, и всё это непрерывно шевелилось, меняло цвет, вспыхивало, перестраивалось…
- Гедимин Кет? – голос шёл со всех сторон, пронизывая каждую клетку и пробуждая в ней жар. В сети огненных нитей вспыхнули тысячи глаз. Гедимин не успел ответить, только в голове сверкнул и погас фейерверк вопросов.
- Ты не мёртв. Мой сын верен слову, - кажется, сущность усмехнулась. – Умер твой мир. Пока он перерождается, выбери себе место. Ты жил, как ты жил, и встречал смерть так, как встречал. Я, Куэсальцин, Пламя Миров, вижу, что ты достоин, и среди богов нет возразившего…