Пепельная Пустошь: Новая земля (СИ)
Гедимин отхлебнул из фляжек, нехотя потратил немного воды, чтобы залить под броню. Гробить фильтры смесью инея и вулканического пепла ему не хотелось – да и сам иней с тринититовой крошкой забивал их так же надёжно, как стеклянистая пыль. Пора бы уже привыкнуть – но тело казалось покрытым засохшей слизью, - в последний раз сармат мылся в подогретой воде, с очищающим раствором, недели за две до солнцестояния… в том городе, мёртвом, как кусок тринитита, где почему-то ещё работали насосы водохранилищ. Судя по надписям на австралийском, дублированным северянскими, это была приграничная область; потом Гедимин нашёл город на старой карте. Раума, север Старой Европы… та же карта показывала рядом крупный залив Балтийского моря – и никаких Южных гор. Вот только горы были, а от моря сармат не нашёл и высохшей котловины.
«Какой силы должен быть взрыв, чтобы…» - Гедимин оборвал бесполезную мысль. День сегодня был ясный – с тех пор, как с неба ушла мерцающая хмарь, солнечных дней было много. Сармат повернулся на восток и смотрел на зелёные отсветы, заливающие горизонт. Рассвет давно уже был такой, с тех пор, как первые лучи пробились сквозь хмарь и вечный полумрак; да и закат в ясный день был какой угодно, только не красный. Больше всего эти зелёные блики напоминали отсветы ЭМИА-лучей на защитном поле, только растянутом надо всей планетой. «Саркофаг,» - криво ухмыльнулся бывший ликвидатор. «Что ещё ставить при таком фоне?!» - он покосился на дозиметр, привычно записал показания. С вечера излучение подросло – видимо, из-за вулканического выброса; и, судя по преобладающим излучениям, Северные горы пропитались ирренцием насквозь.
Вдоль западной кромки неба тоже горела зелёная полоса, только более узкая и тусклая. С ориентированием в межгорье проблем не было, оставалось определиться с материком… или хотя бы расстоянием до ближайшего моря, если здесь ещё существовали моря. Гедимин сделал глоток Би-плазмы, пересчитал кассеты с субстратом и досадливо сощурился. Тёмная махина к югу, остатки очередного города… было минимум три веские причины туда зайти. Сармату не нравились развалины – странные сны после них становились ярче, никогда не существовавший мир «сверлил» мозг, порождая бесполезные мысли. Вот и сейчас, ступая по толстому пласту тринитита, звенящему при каждом шаге, сармат думал о чертежах из того сна. Теперь, наяву, очевидна была их полная бессмысленность, - будь всё настолько просто, термоядерный реактор давно бы собрали…
К очередному привалу фон снизился – Гедимин уходил всё дальше от «горячей полосы» на севере. Слой тринитита здесь был тоньше, и монолит раскалывался на пласты. Сармат измерил температуру одного из них – даже нижняя часть остыла до минус двадцати. Ирренций был, но в следовых количествах, - в основном смесь расплавленных и застывших минералов со слабоактивным ураном и продуктами его распада. Гедимина интересовал цезий; если ничто не повлияло на скорость распада, выходило, что эти пласты тринитита образовались лет двадцать назад. И до них всё-таки добрался ирренций – от скоплений тяжёлых ядер расходились до боли знакомые «нити прорастания». Тяжёлый уран, америций, европий, - всё годилось для самопроизвольного синтеза, а «затравка» уже была вброшена – и вулканы с севера и юга регулярно добавляли новой. При таком обилии «пищи» с лёгким цезием ирренций не связывался – и радиоизотопный «календарь» Гедимина худо-бедно работал. Как и солнечный, - солнцестояние, несмотря на цвет неба, осталось солнцестоянием, равноденствие – равноденствием. Надёжные календарные вешки «растянуло» по странно удлинившемуся солнечному году – кажется, теперь в нём было четыреста дней. Точнее сармат высчитать не мог, а свериться было не с чем – знакомые планеты и созвездия сгинули, как и Луна. Четыреста дней, четыре солнечные «вешки» и – по привычке – семидневная неделя с произвольной даты, - всё, что у него пока было. И одиннадцать планет, обнаруженных за год, - судя по траекториям, это определённо были планеты, и не спутники Земли… если её ещё можно было называть Землёй. Одна из этих планет, судя по склонности иногда растягиваться в овал, была двойной, - но «саркофаг» мешал её рассмотреть.
Пласты тринитита из чёрных стали рыжевато-красными, более пузырчатыми и хрусткими. Гедимин остановился, быстро огляделся по сторонам, - за размышлениями об астрономии он незаметно спустился метров на десять в котлован с неровным дном. Слева был ступенчатый обрыв, позади – пологий склон; вперёд и вправо он продолжался, фон был ниже, а хрусткая порода – тоньше и светлее. Сармат поддел её ипроновыми когтями и уставился на пласт спёкшегося песка. Он был перемешан с лёгкой прогоревшей органикой – угольными отпечатками каких-то растений; лёгкое движение воздуха лишило их всякой формы. Гедимин положил осколок тринитита на место и снова огляделся. Невысокие холмы на западе… похоже, не так давно их со всех сторон омывала вода. Луч сканера отразился от обрыва, скользнул по холмам, вдоль «фонящей» земли, - котлован расширялся и углублялся, а некоторые холмы были когда-то покрыты сложными структурами. «А вот и море,» - сармат глубоко вдохнул, унимая ноющую боль в груди. Котлован, чем бы он ни был до катастрофы, очень давно не видел воды. Всё, что мог сделать Гедимин, - нанести его на карту.
Песчаную корку механический резак вспорол легко. Сармат давно старался не пользоваться ни лучевым, ни плазменным, хоть и следил за их исправностью, - слишком легко было нарваться на «желвак» ирренция. Однажды Гедимин уже прокатился так по выступам тринитита, сдирая обшивку со скафандра; обошлось ушибленным плечом, но повторять не хотелось.
На грунтовые воды рассчитывать не приходилось. Песок под стеклянистой коркой был мелким, светлым, сыпучим. Гедимин зарылся глубже, откинул в сторону мелкие ракушки, набрал природный абразив в контейнер, - любая «чистая» субстанция в этом мире была в цене. «Всё-таки море,» - убедился он, закапывая углубление вместе с чьей-то зубчатой клешнёй. «Мелководный тёплый залив. Я спустился с побережья… и тот город на юге, возможно, тоже прибрежный. Если повезёт, найду химикаты, а не только фрил и субстрат.»
Он хотел двинуться дальше, но взглянул на сканер, объединённый с передатчиком, и тяжело вздохнул. Из осмысленного действия это давно уже стало ежедневным ритуалом, но если был хоть микроскопический шанс… Гедимин включил передатчик, посылая пульсирующий ЭСТ-луч во все стороны – но в основном вниз, под южный и восточный края котлована.
- Приём. Гедимин Кет вызывает сарматов. Кто слышит – отзовитесь. Приём…
Передатчик молчал. Сканер показывал рябь – стоило лучу зацепить землю, экран тут же белел. «Ирренций…» - Гедимин угрюмо сощурился. «Даже если там кто-то есть, меня не услышат. Слишком много помех.»
Он выключил передатчик и ускорил шаг. Далеко на севере снова гудело и трещало – похоже, вязкая лава опять забила каналы, и не миновать было следующего взрыва. Гедимин хотел за световой день отойти подальше от потревоженных Клоа, разлетающихся обломков и горячего пепла, прикипающего к обшивке. И если повезёт – помыться.
10 день от зимнего солнцестояния. Межгорье, Старый Город Лан. Климат резко континентальный. Направление движения – юг.
Город всё-таки оказался приморским. Со дна котлована, уже пошедшего на подъём, от почерневших и впечатанных в спёкшийся песок и ил гигантских костей и обломков панциря какой-то подводной ксенофауны, Гедимин уже различал контрфорсы с неподвижными турелями и многорядные электрические заграждения, по которым давным-давно не шёл ток. На подъёме под ногой что-то лязгнуло и просело – остатки боевого дрона, вплавленные в тринитит, рассыпались ошмётками вспухшего металлофрила. Гедимин остановился, замерил фон, - стрелка-указатель задумчиво качалась от провисшей колючей проволоки электрозаграждений (металл «впитал» излучение и вздулся изнутри, выбрасывая наружу ЭМИА-кванты и редкие нейтроны) до остатков какой-то циклопической мачты по ту сторону многорядной стены. Сармат покосился на ближайшую турель, шагнул вперёд – ничего на стенах не шевельнулось. «Сталистый фрил,» - Гедимин досадливо щурился на бесполезные механизмы; скорее всего, они рассыпались бы от тычка – даже открутить было нечего. «Более лёгкие марки выдержали бы. Но на оружие шёл сталистый.»