Завтрак для чемпионов

Да, за окном все было плоским донельзя – плоский город, плоские пригороды, плоский округ, плоский штат. Когда Двейн был еще малышом, он думал, что почти все люди живут на плоской земле без единого деревца. Он воображал, что океаны, и горы, и леса сохранились только в заповедниках и национальных парках. В третьем классе маленький Двейн нацарапал сочинение, где доказывал, что необходимо создать национальный парк в излучине Сахарной речки – единственного сколько-нибудь заметного «водохранилища» в восьми милях от Мидлэнд-Сити.
  
И Двейн произнес название этой знакомой речки про себя, чтобы никто не слышал: «Сахарная речка».
Теперь Сахарная речка, у той излучины, где, по мнению маленького Двейна, следовало разбить национальный парк, была всего в два дюйма глубиной и пятьдесят ярдов шириной. А вместо национального парка там устроили Мемориальный центр искусств имени Милдред Бэрри. Он был очень красивый.
Двейн нащупал свой лацкан, а на нем – значок. Он отколол его, потому что совершенно не помнил, что написано там. Это был пропуск на фестиваль, который должен был открыться сегодня вечером. У всех сколько-нибудь заметных людей в городе были такие значки. Вот что было написано на этом значке:
Время от времени Сахарная речка разливалась. Двейн помнил, как это бывало. На такой плоской местности вода, разливаясь, представляла удивительно красивое зрелище. Сахарная речка бесшумно выходила из берегов и расстилалась широкой гладью, в которой без всякого риска могли плескаться дети.
По этой зеркальной глади местные жители видели, что река протекает по долине, а они могут считать себя «горцами», так как жили на склонах холма, который повышался на целый дюйм с каждой милей, отделяющей город от Сахарной речки.
Двейн снова неслышно произнес это название: «Сахарная речка».
Двейн кончил завтракать и стал надеяться, что его душевная болезнь прошла, что перемена места и спокойный ночной сон вылечили его.
Дурные вещества, не вызывая у него никаких странных явлений, позволили ему пройти через гостиную и коктейль-бар, который еще не открылся. Но когда он вышел из боковой двери коктейль-бара и вступил в асфальтовую прерию, окружавшую и его гостиницу, и принадлежащую ему контору по продаже автомобилей «понтиак», он обнаружил, что кто-то превратил асфальт в некое подобие трамплина.
Асфальт пружинил под ногами Двейна. Он прогнулся под тяжестью Двейна гораздо ниже уровня земли, потом поднял его немного вверх. Двейн оказался в неглубокой, как бы резиновой ямке. Он сделал второй шаг в сторону своей конторы. Он снова опустился, снова поднялся немного вверх и опять оказался в новой ямке.
Он стал озираться кругом – не видит ли кто-нибудь, что с ним творится? Обнаружился единственный свидетель. Сиприан Уквенде стоял на краю ямки и не проваливался. И Уквенде, невзирая на необычайное состояние Двейна, только сказал:
– Славный денек.
Двейн перескакивал из ямки в ямку.
Так он прочмокал до стоянки подержанных машин.
Он стоял в ямке, поднял глаза – и перед ним оказался второй чернокожий. Этот молодой человек протирал тряпкой темно-коричневый «бьюик» модель «Скайларк» 1970 года с откидным верхом. Одет он был совсем не для такой работы. На нем был дешевый синий костюм с белой рубашкой и черным галстуком. И вот еще что: он не просто протирал машину – он ее надраивал до блеска.
Молодой человек продолжал драить машину. Потом он ослепительно улыбнулся Двейну и снова принялся наводить блеск на машину.
Все это объясняется довольно просто: молодого чернокожего только что выпустили из исправительной колонии для взрослых в Шепердстауне. Ему нужно было немедленно найти работу, чтобы не подохнуть с голоду. И теперь он показывал Двейну, какой он работяга.
Он с девяти лет скитался по сиротским приютам, детским колониям и по тюрьмам всякого рода. Теперь ему было двадцать шесть лет.
Наконец-то он свободен!
Двейн принял молодого человека за плод галлюцинации.
Молодой человек старательно начищал автомобиль. Жизнь его не баловала. И он не очень-то за нее держался, он считал, что планета – жуткое место и что его не должны были посылать сюда. Где-то произошла ошибка. У него не было ни друзей, ни родных. Его все время перегоняли из клетки в клетку.
Он знал название лучшего мира, и этот мир ему часто снился. Название было тайной. Его бы засмеяли, вздумай он произнести его вслух, настолько это название было ребяческое.
Стоило молодому чернокожему скитальцу по тюрьмам захотеть – и он мог увидеть в любую минуту это название. Оно вспыхивало огоньками-буквами в его мозгу. Вот как оно выглядело:
У него в бумажнике хранилась фотография Двейна. На стенах его камеры в Шепердстауне тоже висели фотографии Двейна. Достать их было нетрудно, потому что улыбающаяся физиономия Двейна с его девизом красовалась на всех объявлениях, которые он давал в местной газете. Фотография менялась каждые полгода. Девиз оставался неизменным в течение двадцати пяти лет.
Вот какой это был девиз:
СПРОСИ ЛЮБОГО —
ДВЕЙНУ
МОЖНО ВЕРИТЬ.
Бывший арестант еще раз улыбнулся Двейну. Зубы у него были отлично запломбированы. Зубоврачебное обслуживание в Шепердстауне было первоклассное. Еда – тоже.
– Доброе утро, сэр, – сказал Двейну молодой человек. Он был ужасающе наивен. Ему еще так много предстояло узнать. Например, он совсем ничего не знал о женщинах. Франсина Пефко была первой женщиной, с которой он заговорил за последние одиннадцать лет.
– Доброе утро, – сказал Двейн. Он сказал это очень тихо, чтобы не было слышно поодаль – на тот случай, если он беседует с галлюцинацией.
– Сэр, я с большим интересом читал ваши объявления в газетах, и ваши объявления по радио тоже доставляли мне большое удовольствие, – сказал бывший арестант. Весь последний год в тюрьме он был одержим одной мечтой: настанет день, когда он поступит на работу к Двейну Гуверу и будет жить-поживать, добра наживать. Это и будет настоящей волшебной страной.
Двейн ничего не ответил, и молодой человек продолжал:
– Я очень старательный, сэр, сами видите. Я слышал о вас только хорошее. Я думаю, добрый Господь предназначил мне работать на вас.
– О-о? – сказал Двейн.
– У нас имена очень похожие, – сказал молодой человек, – это добрый Господь нам обоим знак подает.
Двейн Гувер не стал спрашивать, как его зовут, но молодой человек и так ему сказал.
– Меня зовут Вейн Гублер, сэр, – сияя, сообщил он.
Повсюду в районе Мидлэнд-Сити это была самая обычная фамилия для черномазых – Гублер.
Двейн Гувер разбил сердце Вейна Гублера: он неопределенно покачал головой и пошел прочь.
Двейн вошел в свой демонстрационный зал. Земля под ним больше не пружинила, но зато он увидел нечто совершенно необъяснимое: сквозь пол демонстрационного зала проросла пальма. Дурные вещества Двейна заставили его начисто забыть про «Гавайскую неделю». Ведь и эту пальму Двейн придумал сам. Это был спиленный телеграфный столб, обернутый рогожами. На верхушке столба были прибиты гвоздиками настоящие кокосовые орехи. Из зеленого пластика вырезали нечто вроде пальмовых листьев.
  
Пальма так ошеломила Двейна, что он чуть не сомлел. Потом он огляделся и увидел, что все кругом увешано ананасами и гавайскими гитарами.
И вдруг он узрел нечто совсем невероятное. Его главный агент, Гарри Лесабр, с опаской приближался к нему с двусмысленной улыбочкой, облаченный в светло-зеленое трико, соломенные сандалии, юбочку из травы и розовую фуфайку такого вида: