Вкус твоих ран (ЛП)
— Csekйlysйg (Сущий пустяк — венг.), как мы здесь говорим. Сущий пустяк по сравнению с тем, что можно извлечь из той другой плоскости, о которой учёные, похоже, никогда не задумываются, — князь положил кольцо. — Предлагаю вам работать на меня, профессор Куиллс. Вы именно тот человек, которого я искал для осуществления плана, над которым так усердно работал.
— Направление энергии, заключенной во всех этих предметах. Теперь я понимаю, почему эта комната — эпицентр дворца. — Александр огляделся. — Вам нужен какой-то катализатор, чтобы эта энергия продолжала существовать.
Взгляд профессора скользнул по тончайшим колоннам, исчезавшим в сплетении нервюр[2] вокруг купола. Высоко над их головами люди, работавшие на Драгомираски, продолжали свои дела, не подозревая о том, что бьется под землей, словно зверь, готовый пробудиться от тысячелетнего сна.
— Вижу, вы понимаете, о чём я вас прошу, и что это будет для вас непростым испытанием, — продолжал князь, не отрывая взгляда от Александра. — Ну так что?
— Вам действительно нужен мой ответ? Вы сами не догадываетесь?
— У меня есть предположение, но я бы предпочел услышать его от вас, — улыбнулся молодой человек. — Я убеждён, что это может стать началом очень выгодного для нас обоих соглашения.
— Мне, однако, это кажется дурной шуткой. Простите, что я не считаю вас таким уж умным, каким вы, похоже, меня считаете, но только глупец поверит, что я способен работать на того, кто похитил дочь одного из моих лучших друзей, убил женщину, которую любил другой мой друг, и попутно убил всех невинных людей, которые попадались ему на пути. — Александр покачал головой, не обращая внимания на изумление князя. — Единственное, что вы внушаете мне «Ваше Высочество» — это отвращение.
Следующие несколько секунд никто не произнес ни слова, и комната наполнилась шелестом страниц, которые продолжала переворачивать фарфоровая кукла. Наконец, князь Драгомираски наклонился вперед, опершись локтями на колени.
— Мужчины, — выплюнул он, всё ещё сверля Александра взглядом. — Всегда такие гордые и такие безрассудные, даже когда находитесь на краю пропасти. Что ещё нужно, чтобы понять, что вы всего лишь крошечные насекомые в этой вселенной?
— Забавно, что именно этого, превращения в насекомое, вы больше всего желали за то время, что провели в Устах ада. Это довольно парадоксально, вам не кажется?
Это снова лишило князя дара речи, и даже Жено, казалось, был озадачен.
— Откуда вы это узнали? — спросил Константин. — Что вы нашли в замке Шварценбергов, что позволило вам узнать, кто я на самом деле?
— По правде говоря, я до сих пор не уверен, какова ваша природа, — спокойно сказал Александр. — Полагаю, в Богемии есть свои демоны, как и русалки и другие существа, неизвестные в Англии. Вы, возможно, своего рода Мефистофель, хотя и отрицали это перед Адоржаном в его первую брачную ночь. Уверен, что вы не потерянная душа; я думал об этом в последнее время, и было бы странно для того, кто познал, что значит быть человеком, отчаиваться, узнав, каково это — обладать телом. Вы говорите, что мы безрассудны, но, возможно, вам стоит взглянуть в зеркало и понять, что ваша ахиллесова пята — это именно то беспокойство, которое всё больше вас поглощает.
— Беспокойство? — князь рассмеялся, хотя Александра ему не удалось обмануть; впервые он выглядел как молодой человек своего возраста, обеспокоенный и неуверенный в том, что слышит. — Как вы можете так говорить после того, как я совершил то, в чём вы меня обвиняете? В какой момент, вы, когда-либо, замечали во мне какие-либо слабости?
— Даже если я не видел этого своими глазами, я знаю, что они у вас есть, — сказал профессор, глубоко вздохнув, прежде чем добавить: — У одной было имя. Её звали Рианнон.
Константин снова растерялся. Его большие серые глаза вдруг напомнили ему глаза Эйлиш, хотя им не хватало её невинности.
— Вы, конечно же, встречались с ней в Ирландии, — наконец, сказал князь. Его голос стал гораздо тише, почти шёпотом. — Полагаю, она отзывалась обо мне в самых худших выражениях. Должно быть, она всю жизнь думала, что я бросил её, потому что каким-то образом узнал, что она носит моего ребёнка, даже если на самом деле я узнал об этом только сейчас…
— Нет, — перебил Александр. — Она не держала на вас зла. К сожалению для неё, вы были единственной любовью всей её жизни. Она могла бы быть счастлива с мужчиной, за которого вышла замуж, защищая свою честь, но не стала, потому что никогда не могла вас забыть.
Он поклялся никогда не разглашать то, что Рианнон Бин И Лэри рассказала ему в часовне своего замка, но Александр понимал, что больше нет смысла хранить эти тайны. Он увидел, что молодой человек сглотнул, и понял, что прав.
— Вы тоже её любили, — продолжил он. — Я прекрасно понимаю; иначе быть не могло. Рианнон была для вас не как Теодора, всего лишь инструментом. Не как леди Альмина, которая интересовала вас только своим даром предвидения; даже не как Либуше фон Шварценберг, ради которой вы затеяли это безумие. Для вас Рианнон была единственной, потому что вы больше никогда не относились ни к одной другой женщине, как к равной себе.
— Хватит! — Константин поднял руку так дрожа, что Жено, молча слушавший их, наклонился ближе, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Вы сами не понимаете, о чём говорите.
— Я могу доказать вам, если вы мне не верите, — продолжил профессор. — Возможно, для вас слабости — это нечто постыдное, но для Рианнон воспоминания имели огромное значение. Я ношу одно из них с собой, в кармане.
— Что это…? — начал князь, но закончил жестом Жено, чтобы тот подошёл к Александру. — Хорошо, покажите мне. Жено, развяжи его.
Когда мажордом перерезал верёвки, Александр с облегчением вздохнул. Он потёр руки, всё ещё чувствуя на себе нетерпеливый взгляд Константина, прежде чем порыться в одном из карманов, вытащить что-то, блеснувшее в свете свечей, и вложить это в руку князя.
— Он был при ней в момент смерти, но я посчитал неуместным хоронить её вместе с ним. Я подумал, что её дочь будет рада когда-нибудь узнать правду.
Константин не ответил. Он смотрел на серебряный медальон, откидывая полуразбитую крышку, закрывавшую миниатюру его портрета. Долгое время, почти целую минуту, он оставался совершенно неподвижным, и Александр с Жено молчали. Волосы альбиноса, ниспадающие на его лицо, не позволяли им разглядеть его, но профессор мог представить себе бурю эмоций, которая его сотрясала.
— Я начинаю думать, Александр Куиллс, что вы заслуживаете почётного места в одной из моих витрин. Возможно, вы сейчас самое удивительное, что здесь есть. — Затем он снова посмотрел на него, и Александр удивился, что его внезапное хрупкое выражение стало ещё более выраженным. — Откуда вы обо всём этом узнали?
— Мне сама Рианнон рассказала, когда мы были в Ирландии. А что касается вашей странной натуры, то скажем так, что в те дни, что мы провели в Карловых Варах, и даже этой ночью, до того, как вы пришли меня искать, у меня была возможность связаться с человеком, который хорошо вас знал, еще в те времена, когда вы были всего лишь бестелесным голосом, бродившим вокруг источников.
— Адоржан, — прошептал князь. — Я должен был знать, что он всё ещё там. Я должен был знать, что он не успокоится, пока не отомстит, пока не отомстит за свою Либуше.
Профессор нахмурился в недоумении. Было ясно, что князю и в голову не приходило, что им могла помочь именно Либуше, и что сама мысль о том, что Адоржан Драгомираски все еще привязан к этому измерению, вызывала у него тревогу, которую Александр и представить себе не мог.
— Вы его боитесь?
— Если вам удалось связаться с его духом в той камере, полагаю, он всё ещё привязан к вам. — Князь внезапно встал и сошел с подиума, взмахивая полами своего костюма. — Давайте проверим, говорите ли вы правду.
— Что? — удивился профессор. — Хотите проверить, нет ли здесь призрака?
— Я не прошу от вас ничего, к чему вы не привыкли. Возможно, вы кое-что обо мне знаете, но я также решил изучить вашу работу, о чём я вам ясно дал понять в Новом Орлеане. Разве вы не находите вокруг себя ничего знакомого, профессор?