Сердце непогоды

– Костя, ты с ночи, конечно, но в твоей части убийство, – подтвердил мрачные догадки Сан Саныч. – Если совсем тяжко, я Милонова отправлю, но…
– Да уж не рассыплюсь, – махнул рукой Хмарин. – Где?
– Набережная Крюкова канала, у девятого дома на льду.
– Вот же… – ругнулся себе под нос Константин. – Не могли на другую сторону перейти?
Шуховской на это только улыбнулся, продолжил же по делу:
  
– Говорят, поножовщина, а больше ничего внятного. Ты уж разберись. Всё одно он давно мёрзлый, эксперт сразу ничего не скажет, но глянуть надо. Осмотришься – и домой поезжай, отдыхай. Мне оттуда позвонишь.
Одна радость была: ехать недалеко. В другой день Хмарин вообще бы пешком прошёлся, но сейчас лучше мотор взять, на нём и домой добираться сподручнее. Если, конечно, поножовщина не окажется новым случаем разбоя и никакой подсказки не подвернётся, а то не видать ему сна до вечера.
Место было тихое, даром что не окраина. Мостовая поверху паршивая, ухабистая, давно требовала ремонта, а лучшую петроградскую зимнюю дорогу – лёд канала – в этом году использовать не получалось. На одном конце поставили плавучий ресторан и не увезли, а пока тянулась тяжба с хозяином – уже и река встала. На другой же стороне, на беду, катер неуклюже затонул, аккурат когда ледок начал схватываться, тоже поднять не успели. Его вздыбленная корма торчала из-под снега, радуя окрестных мальчишек.
На набережной возвышался средней руки доходный дом, лавок и рестораций поблизости Хмарин не заметил. Всё это умиротворение ни в коей мере не шло на пользу делу: едва ли найдутся свидетели, зато зевак набежало немало, вытоптали всё подчистую.
Любопытствующие выглядывали из окон ближайших домов, прохожие замедляли шаг и с любопытством косились, только разношёрстный городской транспорт прокатывался мимо без остановок. Перегораживать улицу и гонять людей было уже поздно, так что Хмарин даже ругаться на служилых не стал.
Оглядел зевак – обыкновенный набор петроградских лиц.
Старичок с трубкой, одетый в хорошую шинель, наверняка из жильцов дома, рядом ещё несколько мужчин и низкая широкая баба в цветастом платке, которая бойко лузгала семечки и порой принималась причитать «что деется, православные!». Она же и прикрикивала на вездесущих сорванцов. Те зыркали зло, но, кажется, боялись, хотя то и дело перевешивались через перила в сторонке. Особняком, спрятав нос в толстый серый платок, стояла ещё одна невысокая женщина в перешитой шинели.
Притрушенный снежком и посеребрённый изморозью труп случайно обнаружил дворник, когда подметал мостовую, решил сначала – пьяный. Приволок лестницу, спустился посмотреть – вдруг из жильцов его дома кто-то, и только вблизи сообразил, что уж больно легко господин одет для случайного выпивохи: в один костюмчик, да ещё без обуви. Кликнул городового, тот – околоточного. Каждый считал своим долгом спуститься и посмотреть, последний разглядел две дырки на теле и догадался послать за сыскарём. Теперь все трое перетаптывались с ноги на ногу у перил, над которыми торчала лестница.
– Медика вызвали? – спросил Хмарин, осмотревшись.
– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородье, – заверил околоточный Веселов. – А вы что же, не посмотрите?
– Труп переворачивали? – проигнорировал он вопрос.
– Ну… Попытались… Вы извините, Константин Антонович, не сообразили мы как-то сразу, – повинился околоточный. – Подумали, что, грешным делом, спьяну повалился. Тут гулянка была, жильцы жаловались часов в одиннадцать, так что вон Тёмкин вечером являлся, разгонял, за полночь только всё утихомирилось. Ну и подумали, что из тех кто-то кувырнулся. Или из саночек выпал. Да только не их это, мы уж выспросили, не было такого, а санки-то, я забыл, по каналу в этом году не бегают. По всему видать – господин приличный, хотя и без пашпорту. Денег при нём не было, а вон часы на цепочке и портсигар серебряный, но тут я уж сообразил, не хватал руками.
– А вы двое? – смерил Хмарин взглядом городового и дворника. Те переглянулись, замялись.
– Сигаретку вытащил, вашвышбродье, – сознался дворник. – Думал, хорошие папиросы будут, у этакого франта-то, а сигаретки самые препаршивые!
– Ясно. Ну держи, что с тобой делать, – вздохнул Константин и достал портсигар. Городовой отказался, а двое других охотно угостились.
– Попытался перевернуть, значит. А что не вышло-то? – продолжил он, когда все закурили.
– Да знамо дело, он же скукоженный весь и ледяной, словно глыба, чуть что не звенит только. Даже одёжка колом стоит, смёрзлась…
– Тебя Петровичем же звать, верно? – обратился Константин к дворнику.
– Точно так, вашвышбродь! – польщённо улыбнулся тот. – Все Петровичем кличут.
– Вот что, Петрович, ты так с ходу не отвечай, а вспомнить попробуй. Когда вниз лез, там были какие-то следы?
– Да рази ж упомнишь…
– Лестницу спускал. С первого раза ладно поставил? Воткнулась она в снег?
– Где там, он же слежавшийся весь! Я ж чего решил, что этот-то, болезный, живой, может, и пьяный, он вот так поверх и лежал лицом в камни – не видать, что морда ужо синяя. Я ж и не сразу внимание обратил, что он не только без шинели, это ладно, так и без сапог ещё!
Воспоминания дворника прервал подкативший чёрный фургон с характерной эмблемой судебных медиков, остановившийся за пару саженей до их компании.
– Постарайся вспомнить, Петрович, это важно, – велел Константин и отправился встречать медика.
Подошёл аккурат к открывшейся двери и на мгновение замер, не подняв взгляда выше ступенек, которые попирал маленький и откровенно женский сапожок с меховой опушкой. Встряхнулся, поднял глаза – как раз на затянутую в перчатку ладошку, протянутую царственным жестом, требовательно и молча.
Стоило бы возмутиться, и уж точно – не стоило помогать, но эта мысль пришла Константину в голову слишком поздно. Нежданное явление уверенно опёрлось на его машинально предложенную руку, снизошло на мостовую, спрятало маленькие ладони в роскошной горностаевой муфте с хвостами.
Барышня была хорошенькой, словно куколка, и, как куколка, маленькая – по плечо Константину. Каракулевая шубка в талию, шапочка меховая, сверху кружевной пуховый платок – хоть сейчас на рождественскую открытку. Лица толком не видать, лишь глаза тёмные и красивые брови вразлёт.
– Вы кто, сударыня? – опомнился наконец Хмарин.
– Вам, сударь, следовало бы назваться первому. – Куколка окинула взглядом – как рублём одарила. – Где труп?
– Внизу, – отозвался Константин, но тут же встряхнулся. – Барышня, сюда нельзя посторонним!
– Если вы посторонний, так и ступайте подальше, – отозвалась она и, обернувшись, бросила в тёмное нутро фургона: – Фима, ну где ты? Довольно копаться уже!
– Простите, Анна Ильинична, рукавица выпала, – вывалился из фургона мальчишка в треухе набекрень и с большим чемоданом в охапке. Ложкарёва Константин знал. – Здравствуйте, Константин Антонович! – Он протянул ладонь, которую Хмарин, всё ещё немало озадаченный, крепко пожал.
– Вы знакомы? – спросила барышня.
– Ну дык… А вы нет? – растерялся он. – Старший лейтенант Хмарин, сыскная полиция, главный по Коломенской части.
– Странно, но нет, хотя и слыхала. – Анна Ильинична смерила полицейского очередным пристальным взглядом. Константин едва успел перехватить себя – рука против воли потянулась поправить шарф и застегнуть небрежно запахнутую шинель. – Идёмте.
Куколка уверенно зашагала к мнущейся у парапета троице, за ней поспешил Ложкарёв, на ходу пытаясь не упустить чемодан и натянуть рукавицы. Хмарин раздавил каблуком потухшую папиросу и замкнул процессию, тщетно пытаясь отыскать вежливые слова, которые все разом куда-то подевались.
  
– Доброе утро, господа, – бросила барышня, подошла к лестнице, перегнулась через перила. – А Платон Платоныч ещё в бой рвался! – заметила себе под нос. – Вот что, Фима. Ты давай полезай первым, я подам тебе чемодан и следом спущусь, тут невысоко. Удержишь?
– Да что вы, Анна Ильинична! Да я сам…