Карта короля (СИ)

— Оказывается, Пэгун-ним, важно не только следовать своим принципам, но и озвучивать их вслух, — хитро улыбался Ким Ухёк.
— Но давайте продолжим, — Чу Хёнсоб напомнил, что они все еще снимаются в шоу, — Какую книгу принес наш самый младший участник?
Хару продемонстрировал сразу две. Обе — максимально простые, но в твердых обложках, там название книги и имя автора указаны золотыми буквами, на корейской обложке еще изображен силуэт кота с пистолетом в лапе.
  
— Я узнаю этот том! — восхищенно ахнул Чу Хёнсоб, указывая на корейских экземпляр. — Но я думал, что тираж отозвали!
— А? — удивился Хару и удивленно посмотрел на корейскую книгу. — У меня дома на полке лежала…
Он открыл книгу, чтобы посмотреть полиграфические данные, и сам же пораженно замер, прочитав название издательского дома: Sanho. Это часть бывшего бизнеса дедушки, до того, как он стал Sanho Media, известным больше как издатель модного глянца.
— Тут печать «не для продажи», — виновато улыбнулся Хару, — А на месте тиража — прочерк.
Чу Хёнсоб даже встал со своего места, чтобы взять книгу Хару. Пэгун же с любопытством спросила:
— Что настолько удивительного в этой книге, что вы даже не заметили томик на языке оригинала?
— Оригинала? — удивился вслух Ким Ухёк, — То есть на русском? Невероятно!
Пока Хару отвечал на вопросы о том, насколько он хорошо знает русский (соврал, что приходилось пользоваться словарем), Чу Хёнсоб все крутил книгу в руках, только что на зуб ее не попробовал. Минуты через две он вернул книгу Хару и начал объяснять свое поведение:
— Давайте тогда сначала поговорим о корейских изданиях этого романа. Вот у меня — первый официальный тираж в переводе Чон БоРа. Как я понимаю, у Пэгун — академический самиздат, почти уверен, что это перевод Хван Мирэ, этот же переводчик указан в книге Хару. На самом деле, мы еще не единожды будем говорить о том, что у нас в стране некоторые книги были изданы очень поздно, а до этого были известны лишь в узких кругах ценителей литературы.
— Мою книгу принес мне супруг, он профессор в университете, — призналась Пэгун.
— А я читала в подростковом возрасте похожую книгу, приносила тетя, тоже работает в университете, — улыбнулась Ихён.
— Все верно, — кивнул Чу Хёнсоб, — До 2010 года книга официально не была издана в Корее, несмотря на то, что это — признанная мировая классика, на нее часто ссылались иностранные знаменитости. Но при этом многие ее читали до 2010 года. Каким же образом? А потому, что еще в восьмидесятые Хван Мирэ перевела эту книгу с русского на корейский. У этой девушки трагическая судьба. Кроме этой книги она переводила еще несколько книг Михаила Булгакова, по его же творчеству защищалась сначала на звание магистра, потом писала работу в докторантуре. Ей было всего тридцать лет, когда она трагически погибла. В это время она готовила в печать свой перевод культовой книги, но… Молодая и талантливая, очень ее жаль. Кроме того, после ее смерти родственники запросили какие-то слишком высокие гонорары за авторские права на перевод, бегали между разными издательствами, чтобы, в итоге, вообще отказаться от печати. Долгое время ее перевод существовал лишь в виде вот таких книг, которые студенты печатали в маленьких типографиях для себя.
— Тогда откуда книга у Хару? — сощурилась Ихён.
— Раньше издательские дома до основного тиража выпускали пробные книги, обычно тиражом до десяти экземпляров, на которых проверяют качество верстки, — ответил Хару, — видимо, моим бабушке и дедушке достался вот такой особый томик невыпущенной книги. Я, честно говоря, даже не знал, что эта книга какая-то особенная.
Про себя он подумал, что книга им не «досталась», они просто оставили ее себе после проверки верстки. Издательство дедушки занималось преимущественно выпуском периодики — газет и журналов. Книги тоже печатали, но обычно это были монографии, университетские сборники статей, учебники, чуть реже — сборники стихов и рассказов тех авторов, для которых писательство не было основной работой. Впрочем, сборники Им Минхёка выходили в этом издательстве до тех пор, пока дедушка не продал свою долю. Потом Минхёк вообще перестал издаваться. Было ли это решением не печататься у кого-либо, кроме дедушки Хару, или Минхёк перестал писать стихи в прежнем количестве — Хару не знал.
— Удивительная находка, на самом деле, — продолжил Чу Хёнсоб.
— А что, этот перевод лучше? — уточнила Ха Ихён.
Чу Хёнсоб замялся, но ответил честно:
— Сложно сказать. Хван Мирэ переводила с русского, Чон БоРа опиралась на англоязычную версию, русский язык — второй иностранный для нее, она лишь сверялась с первоисточником. Но при чтении книг нет каких-то заметных отличий в переводе. А есть ли отличия от оригинала?
Это Чу Хёнсоб спросил уже у Хару. Тот на секунду замялся, подбирая слова, а потом сказал:
— Фактических отличий я не заметил. Но… В книге очень много сатиры, тонкой иронии, которая практически не подлежит переводу. Дословно это будет звучать, как полная чушь, поэтому в корейском переводе, судя по всему, эти моменты немного изменены, чтобы хотя бы было понятно, о чем говорят персонажи. Плюс, есть некоторые моменты, где важен контекст и понимание исторической среды, без этого большая часть поступков свиты Воланда кажутся несправедливо жестокими, а поведение окружения — нелогичным.
После этих слов Хару осознал, что все «гости» за исключением Пэгун, смотрят на него так, будто он сказал что-то невероятное. Хару даже испугался и немного потерянно повернулся к Пэгун.
— Они, кажется, не думали, что в твоей красивой голове действительно есть мозги! — расхохоталась Пэгун.
— То, что мозги у него есть, я понял, еще когда увидел книгу на русском языке, — улыбнулся Ким Ухёк. — Но как же приятно слышать подобное от молодого парня! Значит, русский вариант читается веселее, чем корейский? Лично для меня главы про свиту Воланда — самые тоскливые.
Ха Ихён согласно кивнула:
— Какие-то странные люди делают странные вещи, когда я хочу поскорее узнать, что там с Понтием Пилатом, а позднее — удалось ли Маргарите спасти Мастера…
— Я при первом прочтении боролся с желанием прочесть сначала части про Понтия Пилата, — с улыбкой добавил Ким Ухёк.
Хару улыбнулся: ему, вообще-то, тоже Понтий Пилат был интереснее сотрудников варьете. Но это на корейском. На русском эпизоды со свитой Воланда заиграли новыми красками, многие казались даже забавными.
— Но при этом история свиты Воланда — практически основная, — заметил Хару, — Воланд является, в большей степени, некой таинственной фигурой, он словно не творит зло, а лишь наблюдает, тогда как его свита совершает поступки, которые заставляют людей страдать. Воланд жесток, но справедлив. А его помощники могут показаться мелочными, неприятными… Не злодеи, а… Пакостники?
— Хорошо подмечено! — восхитился Чу Хёнсоб. — По сути, повествование в книге — это лоскутное одеяло из маленьких историй, в каждой из которых показан какой-то момент из жизни Москвы того времени. Маргарита появляется лишь во второй части книги. Библейская сюжетная ветка начинается во второй главе, но потом долгое время мы наблюдаем лишь подготовку к «сеансу черной магии» — как свита Воланда все организует и какие люди страдают в процессе.
— У меня сложилось впечатление, что все люди, которые были… так сказать — обижены свитой Воланда, — задумчиво начала Ха Ихён, — заслуживали наказания, но… не в таком масштабе, пожалуй.
— Вот тут и важен исторический контекст! — сказал Чу Хёнсоб с какой-то странной радостью, — Но… может, наш юный гений нам расскажет?
  
Хару смутился:
— Я не гений, но спасибо. Вот что я понял. Сложно сказать, в каком году происходят «московские» события книги. Обычно пишут — где-то между 1930–1935. Но, судя по всему, в книге есть как элементы более ранних лет, так и более поздних. Например — муж Маргариты достаточно богат, она сама хорошо одевается, ни в чем не нуждаясь. Москва в книге — словно город-праздник, город-мираж, с шикарными ресторанами, театральными выступлениями, красиво одетыми людьми, которые могут себе позволить просто праздно шататься по улицам. Все это характерно для середины двадцатых годов. Но при этом судьба Мастера, отношение окружающих к доносам, вообще — страх сделать что-то не так, страх общения с иностранцами — все это характерно для поздних тридцатых. И это влияет на контекст. В двадцатые годы правительство СССР вступило на курс развития, который назвали Новой Экономической Политикой. Это по-своему помогло стране, но из-за этого же образовался большой разрыв в социальном положении людей. Сейчас социальное неравенство — почти норма, но в СССР-то говорили, что строят коммунизм — то есть, общество, где все люди равны и счастливы. В эпоху Новой Экономической Политики не все были счастливы, потому что равенством и не пахло. Всего через десять лет ситуация в стране сильно изменилась. Началась эпоха, которую называли Большой Террор, или период сталинских репрессий. Государство начало… в русском языке это называется «закручивать гайки», то есть усиливать контроль за населением, устанавливать жесткие правила и законы. Многие из них сейчас кажутся глупыми, но времена тогда были другими. И книга как будто отображает реакцию современников одновременно на обе эти эпохи — Булгаков, с иронией изображая праздную жизнь двадцатых, одновременно показывает и события тридцатых в несколько саркастичной манере.