Общество психов (ЛП)

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ
Отцеубийство.
Какое красивое слово для такого грязного дела. Хотя, надо признать, в данном случае смерть моего отца не была потерей для мира. Лиам О'Брайен был злобным ублюдком, который давно заслужил билет в ад. Наверное, я должен был отправить его туда сам еще давным-давно, но, как говорится, лучше знакомый дьявол.
  
Теперь, однако, мой дорогой старый Па злоупотребил гостеприимством на этой планете. Он прожил хорошую жизнь. Восемьдесят два года — солидный срок для такого чудовища, как он. Или восемьдесят пять? Хм, точно, восемьдесят с чем-то. В любом случае, у этого мудака было более чем достаточно времени, чтобы разрушать жизни и сеять хаос на этой земле, так что он, наконец, подтолкнул меня к действию.
Справедливости ради стоит сказать, что я стоял в стороне, пока он совершал бесчисленные ужасные поступки, даже участвовал в большинстве из них, но у меня были свои границы, и он это знал. С тех пор, как у меня отняли мою Аву. Забрали. Избили. Несчетное количество раз изнасиловали бесчисленное количество мужчин. Убили за несколько минут до того, как я смог добраться до нее. Мою милую Аву, которая была чертовски хороша для этого мира. Слишком чертовски хороша для такого язычника, как я. В любом случае, суть была в том, что мой отец знал мои границы, и он переступил их. Я наполовину представлял, что он ждал меня. Хотя, если подумать, он, вероятно, считал себя слишком умным для этого.
Неужели он действительно верил, что я не догадаюсь? Что я не сложу два и два и не приготовлю себе ядовитый омлет?
Я был суровым человеком, жестоким, злым, как некоторые могли бы сказать, но у меня были границы. Возможно, их было немного, но они были. У меня также был кодекс. Единственная благородная вещь, которую вдалбливали в меня и каждого члена моей прогнившей семейки со дня рождения.
Верность.
Имя О'Брайен было священным. Оно выходило за рамки мелких ссор и бессмысленных вендетт, оно превосходило ненависть и обходило стороной обиды и горе. Все было просто. Мы не убивали своих. Только если они не предавали нас самым непростительным образом.
В тот момент, когда кто-то вступал в брак и принимал нашу фамилию, он тоже получал эту защиту. Это было единственным законом, которому мы все подчинялись.
И все же я здесь, крадусь по его крыше глубокой ночью, потому что он решил обойти этот единственный, незыблемый факт.
Я присел на корточки, и из меня вырвалось шипение боли, когда мои ребра заныли от этого движения. По предписанию врачей я должен был выпасть из строя на пару недель, пока заживали мои синяки и переломы после падения на ту гребаную машину, но сейчас большинство из них зажили. Только самые серьезные из переломонных ребер время от времени вспыхивали болью, но я уже не мог ждать, пока они перестанут болеть.
Это нужно было сделать. С этим нужно было покончить.
Я опустился на колено, ухватился за край крыши, наклонился и схватился за раму окна подо мной. Давным-давно я создал эту уязвимость в системе защиты дома моего отца на случай, если наступит такой день, когда мне понадобится попасть внутрь.
На крыше всегда был какой-нибудь ублюдок. Я говорил ему об этом по крайней мере сотню раз. Но никто никогда не воспринимал мои предупреждения всерьез.
Я вытащил штифт из петли, наклонившись еще ниже и игнорируя опасный обрыв под собой, повторил то же самое со второй петлей, а затем осторожно отодвинул окно от стены, создав проход, позволяющую мне проникнуть внутрь.
Я проскользнул внутрь, как демон в ночи, задвинул окно на место и выскользнул из темной гостевой комнаты в пустой коридор за ней.
Было почти три часа ночи, и, очевидно, что в это время любой нормальный человек уже должен был крепко спать, но, повернувшись к спальне моего отца, я остановился и оглянулся через плечо.
Возможно, мне это показалось, но я мог бы поклясться, что в воздухе витал запах дыма, манящий меня пойти в направлении главной лестницы.
Я замер, мои пальцы дернулись в поисках оружия, а нерешительность удерживала меня на месте, но затем я все же повернулся к лестнице и поспешил вниз по ней в темноте.
Прошло чертовски много времени с тех пор, как я был бунтующим подростком, пробирающимся в дом после наступления темноты и пытающимся скрыть брызги крови, покрывавшие мою одежду, как у настоящего маленького оборванца, но я все еще помнил, где находится каждое скрипучее место на лестнице, и с легкостью обходил их все.
Я скользил в тени, двигаясь по коридору к кабинету моего отца, обратив внимание на свет, пробивающийся сквозь щели по краям двери, и улыбнулся про себя своей правильной догадке.
Я встал слева от двери, облизав губы, когда сердце начало биться сильнее, а тяжесть этого решения давила на меня, напоминая, что это будет означать гораздо больше, чем смерть одного человека. В этот момент я надевал корону. Тяжесть, которой я никогда не хотел носить.
Я медленно потянулся к ручке, глубоко вздохнул и прижался спиной к стене, прежде чем повернуть ручку и распахнуть дверь.
Через открытую дверь быстро раздались три выстрела подряд, звук которых приглушил глушитель, хотя звук, с которым пули врезались в деревянные панели напротив двери никоим образом не был подавлен.
Я вытащил нож из-за пояса, швырнул его в дверной проем, не рискуя заглянуть в комнату, и ухмыльнулся, услышав ругань, после чего выстрелы прекратились.
— Значит, ты знал, что я приду? — весело крикнул я, чувствуя запах крови и пороха в воздухе, заставивший мой пульс участиться.
— Если честно, парень, я надеялся на оба исхода, — раздался в ответ голос моего отца.
Я шире распахнул дверь, чтобы взглянуть на него, и обнаружил, что он сидит, откинувшись на спинку кресла, из его левого плеча торчал мой нож, а пистолет упал на стол между нами.
— Держи руки так, чтобы я их видел, — сказал я, повелительно дернув подбородком, хотя и не сделал ни малейшего движения, чтобы направить на него оружие.
Мой отец подчинился, положив руки плашмя на стол, а стон боли подтвердил, что из-за клинка это далось ему нелегко.
Я вошел в комнату, поднял упавший пистолет и с интересом осмотрел его, прежде чем бросить его в дальний угол комнаты. Я сел напротив мужчины, который заявил права на мою жизнь задолго до моего рождения, гадая, что он думает о созданном им человеке теперь, когда настал его час.
— Я всегда знал, что это будешь ты, — сказал он, закашлявшись от смеха, из-за которого из ножевой раны потекла кровь, а черты его лица исказила гримаса.
— Не могу сказать того же о себе, — ответил я, наклонившись через стол и взявшись за нож. Я встретил холодный взгляд отца, когда взялся за рукоять, и улыбнулся, грубо выдергивая клинок.
Лиам выругался, ударив кулаком по столу, прежде чем обратно откинуться на спинку кресла и посмотреть на рану, которая теперь обильно кровоточила, окрашивая его белую рубашку в ярко-красный цвет его собственной крови.
— Это всегда было только вопросом времени, — пробормотал Лиам, и его пальцы потянулись к пачке сигарет, а я кивнул в ответ на его вопросительный взгляд, позволяя ему взять сигарету и зажать ее между губами.
Его левая рука задрожала, когда он попытался поднять зажигалку, травма, которую я ему нанес, явно усложнила ему жизнь. Я выхватил ее у него из пальцев, помогая ему закурить, как хороший сын, а затем взял сигарету и для себя, присоединившись к нему в этой пагубной привычке.
  
Я откинулся на спинку кресла, глубоко затянувшись, и вспышка огонька на ее конце успокоила меня, как должна успокаивать рука отца на плече: поддерживающая, любящая, добрая, все то, чем не мог похвастаться мой настоящий отец.
— Итак, — сказал я, гадая, удостоит ли он меня прощальными словами.
Лиам оглядел меня с головы до ног, и его глаза вспыхнули гордостью, пока он рассматривал меня, но все же какая-то жалкая частичка меня наслаждалась этим, ей нравилось, что я наконец оправдал его ожидания, хотя мне было плевать на его мнение. Хотя я ненавидел его всем своим существом. Хотя я был здесь, чтобы увидеть его конец.