Белый царь (СИ)

Вместе с Обручевым мы отправились к кузнице, которая теперь представляла собой не просто сарай с горном, а обрастала мастерскими и навесами, постоянно расширяясь. Гаврила, чьи руки и лицо были вечно в саже и окалине, встретил нас у входа, держа в руках только что откованный серп, рассматривая его со всех сторон.
— Народу много, господин, — хрипло сказал мне Гаврила, оттирая ветошью руки от старой смазки. — Я десять подмастерьев учу, но учатся они медленно. Ножи ещё отковать могут, гвозди тоже, кто-то даже топоры, но всё остальное на мне, барин. — Мужчина кивнул в сторону сложенного горна. — Одного горна маловато будет. Металла завались, но переработать в дело на нём одном просто не успеваем. Нужно ещё хотя бы один горн, а лучше целых два. И наковальни. И место. Много чего нужно. Часть сам могу сделать, но на это тоже время нужно, и немало. А я верчусь как уж на сковороде. И минуты свободной не найдётся.
  
Обручев, уже достав свой неизменный блокнот, принялся тут же, на колене, набрасывать схему новой пристройки. Я диктовал требования, вполне простые и достаточно логичные: просто, эффективно, из доступных материалов. Решено было возвести длинный узкий сарай из брёвен прямо рядом с существующей кузницей. Вдоль одной стены решено было возвести три новых горна с общим дымоходом. Посередине — тяжёлые колоды для наковален, снятые с дубов, поваленных в низовьях реки. Для мехов решили использовать те же бычьи шкуры — стадо уже позволяло использовать такую роскошь. Главная проблема была в квалифицированных руках.
— Значит, будем дробить задачи, — сказал я Гавриле. — Ты останешься старшим мастером над всеми остальными. Продолжай брать на себя самые сложные задачи: оружие, инструменты, ответственные детали, с которыми ты справиться сможешь. Второй горн отдаём твоему лучшему ученику, Степке, пусть куёт простые вещи: гвозди, скобы, крючья. В общем, всё, что не требует больших навыков, но нужно в больших количествах и очень срочно. Третий горн — для обучения. Берём трёх самых смышлёных парней, русских или индейцев, не важно. Пусть под твоим присмотром весь день бьют по железу, учатся чувствовать металл. Пусть портят заготовки — нам важнее навык, чем сиюминутная выгода. Четвёртый горн пока резервный, на случай очередной поломки или срочного заказа. Понимаю, Гаврила Иванович, что дело это не самое простое, но надо. Взамен постараюсь помочь тем, чем вообще могу.
Гаврила кивнул, и в глазах у него читалось облегчение, которого точно не хватало. В последние дни кузнец не то боялся ко мне обратиться, не то не находил времени, а теперь с его плеч упал очень тяжёлый груз. Обручев уже отправил гонцов в лесозаготовительную артель за дополнительными брёвнами и досками. Работа закипела к полудню. Звон топоров и скрежет пил по свежей древесине слились с привычным гулом колонии. Я лично проверял разметку фундамента, правильность укладки кирпича для оснований горнов — от этого зависела их долговечность и сила жара.
К вечеру первого дня каркас нового кузнечного цеха уже стоял. Воздух, и без того пропитанный запахом дыма и металла, стал ещё гуще. Усталые, но довольные мужики расходились по домам. Я оставался, сверяя списки необходимого с тем, что уже было в наличии: глина для футеровки, кирпич, железные полосы для скрепления конструкций. Мысли методично выстраивали логистику: руда из пещеры сплавляется вниз по реке, здесь перековывается в заготовки, из заготовок — в продукт. Нужно наладить учёт, чтобы не было простоев ни на одном этапе. Если договоры с индейцами будут заключаться один за другим, то придётся кратно увеличить производство кузни, и хорошо ещё, если имеющиеся работники смогут покрыть все необходимости.
Именно в этот момент, когда я углубился в подсчёты, ко мне подошёл запыхавшийся подросток, сын одного из ополченцев, служивший связным у Токеаха.
— Павел Олегович! От Токеаха! Англичане опять!
Я отложил списки, почувствовав знакомое холодное раздражение.
— Опять пытались выйти?
— Так точно. Трое. Днём, будто гуляют, пошли вдоль ручья на восток, за пределы меток. Наши их окликнули — сделали вид, что не поняли, пошли дальше. Тогда Токеах с воинами вышел наперерез. Стояли молча, пока те не развернулись. Ни слов, ни стрельбы. Но это уже третий раз за два дня.
Медленная, настойчивая проба наших границ. Болезнь, судя по всему, отступала, слабость сменялась любопытством и, возможно, разведкой боем. Сомнительно, что они смогут разбить нас на нашей же территории, но вот попытаться им никто не запрещал. Игнорировать это было нельзя. Но и обострять — преждевременно.
— Передай Токеаху, — сказал я чётко, глядя мальчишке в глаза, — граница остаётся там, где оговорено. Если видят нарушение — не окликать, а сразу выдвигаться в полном составе, строем, с оружием на виду. Молча. Вставать стеной. Не стрелять, если они не стреляют первыми. Но и не отступать ни на шаг. Пусть их проводник видит дисциплину. И ещё: с сегодняшнего ночного дежурства — удвоить посты на нашем берегу ручья. Не прятаться, пусть видят бдительность. Всем бойцам проверить оружие дополнительно, проверить боеприпасы. При необходимости заменить стволы. Желательно вовсе двойной запас патронов каждому выдать. Чую я, что до заварушки дойти может.
Подросток кивнул и помчался обратно. Я посмотрел в сторону мыса, где уже зажигались огни в английском лагере. Мирное сосуществование давало трещину. Они находились здесь для выздоровления, но теперь перестали быть мирными, отличающимися от простого интереса выздоравливающих. Очень было похоже на то, что они оценивали наш дух и реакцию. Нам же было жизненно необходимо показать им, что мы не станем просто так терпеть подобные провокации. Показать силу сейчас гораздо выгоднее, чем затем воевать с англичанами, решившими поднять свои флаги над моим городом.
На следующий день, параллельно с надзором над стройкой кузницы, я занялся укреплением периметра. Вместе с группой ополченцев мы прошли вдоль всего ручья, отмечая места, где берег был пологим и удобным для перехода. Там вбили дополнительные колья с закреплёнными на них лоскутами красной ткани — видимые днём указатели границы. На трёх наиболее вероятных направлениях для вылазок, скрытых куртинами кустарника, организовали засады. Наткнёшься на такую засаду — и ноги точно не унесёшь. У каждого бойца здесь было по несколько ружей, так что залп станет сокрушительным. Инструкция для засад была проста: пропустить нарушителей вглубь на двадцать-тридцать шагов, затем бесшумно выйти им в тыл и во фланг, отрезая путь к отступлению. Цель — не бой, а демонстрация полного окружения и безнадёжности их положения. К сожалению, наши орудия не позволяли бить по лагерю, не ослабляя при этом береговую батарею.
Тем временем работа в кузнечном цехе продвигалась быстрее, чем я ожидал. К концу второго дня были сложены все три новых горна, проложены дымоходы. Гаврила лично проверял кладку, заглядывая в каждую щель. Его ученики, подгоняемые не столько мной, сколько его ворчанием, таскали кирпич, глину, песок. К вечеру приволокли и установили под навес две новые тяжёлые наковальни, отлитые из трофейного испанского металла ещё месяц назад и ждавшие своего часа.
На третий день Луков прислал первого гонца. Отряд достиг первого крупного поселения, стойбища племени, известного как «Люди Большой Реки». Переговоры велись через переводчиков-индейцев, уже живших у нас. Реакция старейшин, по словам Лукова, была сдержанно-заинтересованной. Их больше всего волновали два вопроса: гарантии нашей защиты от воинственных соседей с востока. Как понял Луков от переводчиков, это были те людоеды, что обрушились на нас во время отвоевания нами рудника. Также всем было интересно узнать цену на железо. Луков, следуя инструкции, обещал и то и другое, но с условием: сначала — официальное посольство в Русскую Гавань для переговоров со мной и символический акт принятия крещения для старейшин. Казак передал мне небольшой свёрток — дары в знак добрых намерений: связку резных оберегов из кости и пучок тонко выделанных оленьих шкур.