Белый царь (СИ)

Сам я, однако, чувствовал нарастающую внутреннюю ржавчину. Управление, расчёты, бесконечные решения — они выматывали, превращая жизнь в сухую схему. Телу требовалось действие, риск, смена обстановки. Иначе грозила тупость, а тупой руководитель колонии был не нужен.
— Луков, собирай небольшой отряд, — сказал я ему как-то утром. — Самых надёжных. Берём ружья, запасы на три дня. Выходим на охоту. К югу, в те холмы, где, по словам проводников, водятся олени. Надо проветрить головы.
  
Штабс-капитан, сам измученный канцелярской работой по учёту припасов, только кивнул с облегчением. К полудню мы покинули ворота: я, Луков, четверо казаков и двое индейцев-следопытов. Осенний воздух был прохладен и прозрачен, лес, окрашенный в жёлтые и багряные тона, дышал покоем. Первый день прошёл в размеренном движении и безрезультатной слежке за оленьим стадом. Мы шли молча, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами в тенистых распадках — редкие ночные заморозки уже оставляли свой след.
На второй день, углубившись в более дикую местность, мы наткнулись на свежий след — не олений, а человеческий. Следопыты насторожились: одинокий охотник, шёл не спеша, возможно, час назад. Инстинкт велел обойти, но любопытство и желание знать, кто ещё бродит в наших владениях, взяли верх. Пошли по следу, держа оружие наготове.
Мы настигли его на краю небольшой поляны. Незнакомец, высокий, рыжеволосый, в поношенной кожаной куртке, стоял спиной, целился из длинноствольной винтовки в оленя, вышедшего на противоположную опушку. Всё произошло за мгновение. Один из казаков, молодой и горячий, неосторожно хрустнул веткой. Охотник резко обернулся, увидел вооружённых людей в самодельной маскировке, и его реакция была мгновенной и роковой. Он вскинул ружьё — не для прицела, а инстинктивно, в сторону шума.
— Стой! — рявкнул Луков, но было поздно.
Выстрел грянул почти одновременно с нашим. Пуля незнакомца просвистела над головой, содрав кору с сосны позади. Ответный залп был спонтанным, но точным. Пуля, выпущенная Луковым, ударила чужака в плечо, сбив с ног. Он грохнулся на землю с подавленным стоном, роняя ружьё.
Мы бросились вперёд, окружая его. Охотник был жив, стиснув зубы от боли, его ярко-голубые глаза, полные ярости и страха, метались от одного нашего лица к другому. Рука его беспомощно держалась за кровавое пятно на куртке.
— Не двигайся! — скомандовал я по-английски, опускаясь на корточки рядом. — Ты кто? Что здесь делаешь?
Он выплюнул кровь, хрипло ответил с сильным гортанным акцентом:
— Охочусь. Это не ваша земля.
— Сейчас это наша земля, — холодно парировал я. — Назовись.
Он помолчал, оценивая обстановку. Видя, что сопротивляться бесполезно, выдохнул:
— Финн. Финн О’Нил.
— Откуда?
— Сначала перевяжите, чёрт возьми, — скривился он от боли.
Штабс-капитан уже доставал походную аптечку. Пока он и один из казаков обрабатывали и перевязывали сквозное ранение плеча — пуля прошла навылет, к счастью, не задев кость, — я обыскал вещи раненого. Помимо дорогой, но старой винтовки с клеймом американского оружейника, в сумке нашлись нож, пули, порох, немного сухарей и потрёпанный паспорт. Документы подтверждали: Финнеган О’Нил, уроженец Корка, Ирландия. Были и другие бумаги, испещрённые гэльской вязью и более понятными английскими записями — листовки, стихи, явно политического содержания.
— Беженец, — пробормотал Луков, закончив перевязку. — Или агитатор.
Финн, бледный, но с несломленным взглядом, наблюдал за нами.
— Против короны? — спросил я напрямую, показывая на листовки.
— Против тирании, — отрезал он. — Мне пришлось бежать из Бостона. Местные власти… сотрудничают с британскими агентами. Искал место, где можно дышать свободно. Похоже, не нашёл.
В его словах звучала горькая ирония и некая обречённая правда. Он был нам не враг. Более того, потенциально полезен — человек образованный, явно имеющий военный опыт, ненавидящий наших общих противников. Оставлять его умирать в лесу или отпустить было глупо. Вести с собой — риск, но риск управляемый.
— Решение простое, — сказал я, поднимаясь. — Берём его с собой. В поселении разберёмся. Если он говорит правду — сможет пригодиться. Если лжёт… с ним разговор будет коротким. Помогите ему встать.
Казаки подхватили Финна под мышки. Он, стиснув зубы, встал на ноги, его взгляд на мне был полон недоверия и вопроса.
— Куда вы меня ведёте?
— В место, где тебе либо найдётся работа, либо найдётся могила, — отчеканил я, поворачиваясь назад к тропе. — Выбирать будешь сам. В путь.
Мы вернулись в Русскую Гавань с наступлением сумерек, и реакция Финна О’Нила стала для меня лучшим барометром наших достижений. Его глаза, привыкшие оценивать обстановку, широко раскрылись, когда сквозь осенний лес перед ним внезапно выросла не ожидаемая им деревушка, а укреплённый город с частоколом, дымящимися трубами мастерских и чёткой планировкой улиц. Он замер, переводя взгляд с бревенчатых бастионов на караульных у ворот, одетых в смесь русских и индейских одежд, на высокую мачту с незнакомым трёхцветным флагом.
— Что за чертовщина? — вырвалось у него на ломаном русском, который он, видимо, подхватил где-то на севере. — Русские? Здесь?
— Входи и смотри, — коротко бросил я, пропуская его вперёд через ворота. — Здесь твоё любопытство либо убьют, либо удовлетворят.
Я велел Лукову отвести раненого в лазарет к Маркову для осмотра раны, а сам распорядился приготовить в своей резиденции чай и еду. Час спустя Финн, уже с перевязанным плечом и в чистой рубахе, сидел за моим столом, напряжённо впитывая всё вокруг: карты на стене, железные образцы на полке, грубые, но прочные чертежи. Он ел оленину и хлеб с жадностью человека, давно не видевшего нормальной пищи.
— Рассказывай, — начал я без предисловий, отхлёбывая горячий чай. — Как ирландец из Бостона оказался в калифорнийских лесах с английской винтовкой? И как нашёл эту долину?
Финн отложил ложку, вытер рот тыльной стороной ладони. В его взгляде читалась усталая решимость человека, которому терять уже нечего.
— Бежал. В Бостоне мои взгляды сочли… слишком пламенными. Пришлось уходить на запад, пока не закончилась земля. Шёл через Пенсильванию, потом вниз по долине Огайо, пересёк Миссисипи с группой трапперов. Дальше — через прерии и эти проклятые горы, — он кивнул на восток. — Целый год пути. Хотел добраться до испанских поселений на побережье, продать шкуры, купить снаряжение, двинуться дальше. Слышал, что здесь земли свободные. Не ожидал найти… это.
— Нашёл не свободные земли, а наши, — поправил я его. — И шкуры тебе теперь не понадобятся. Ты знаешь путь через горы. Знаешь, где стоят американские поселения, форты, торговые посты?
Финн насторожился, почуяв в вопросе не простое любопытство.
— Знаю. Прошёл через них. От Сент-Луиса до самых перевалов. Что вам от этого?
Вместо ответа я поднялся и сделал ему знак следовать за мной. Мы вышли из дома и направились к небольшому, крепко срубленному амбару у северной стены, где под усиленной охраной двух казаков содержался наш самый ценный и опасный пленный. При моём приближении часовые взяли на караул. Я приказал открыть тяжёлую дверь на засовах.
Внутри, на соломенной подстилке, сидел человек. Его форма, когда-то алый мундир, теперь была грязной и порванной, но покрой и медные пуговицы не оставляли сомнений. Это был Джон Томпсон. Он был жив, но вид имел подавленный, осунувшийся. При нашем входе он лишь медленно поднял голову, и в его глазах не было ни страха, ни вызова, лишь усталая отрешённость.
  
— Познакомься, — сказал я Финну, наблюдая за его реакцией. — Лейтенант Джон Томпсон, офицер корабля Его Величества «Хартия». Не так уж и давно он командовал тремя британскими военными парусниками, которые вошли в наш залив с требованием покориться. Сейчас его корабли лежат на дне бухты, а его экипаж перестал существовать. Мы не стали его убивать. Пока что.
Лицо ирландца стало каменным. Он не спускал глаз с пленного офицера, а потом медленно обернулся ко мне.