Кому много дано. Книга 4 (СИ)

И докторице, и Макару — в широкую спину.
Может быть, больше не увидимся.
Сделав по коридору пару шагов, открываю дверь. Не уборной, а процедурного кабинета.
Так… Холодильник… И вот — оно.
Пакет с кровью Строганова.
Вчера, после того удивительного собрания, где Боря Юсупов организовал мне дары для Владык, мы совещались около часа. Судили да рядили: кто пойдет со мной в Изгной, как пойдем. Хотели Макар, Карлос, Степка, Борис… В итоге решили, что пойдут Аглая и Гундрук.
  
Больше двоих, как нам Сопля объяснил, нельзя было. А двое — это мои секунданты, можно.
Потом Немцов совершил отдельный маленький подвиг, уговорив Прасковью Никитичну отлить у меня столько крови. Докторица бы в жизни на это не согласилась, если б не видела своими глазами, как попущением Олимпиады Евграфовны колонию атаковала Хтонь.
Было понятно, что непотопляемая госпожа Гнедич опять вывернется, сохранит свое положение и продолжит пакостить. Если б она хоть бабкой осталась, народ бы не так охренел. Но теперь очевиден стал масштаб сделки — и что бонусом к молодости бабуля явно себе наменяла и других ништяков. Подготовилась к операции, прикрыла тылы соломкой. Поэтому в то, что жандармская комиссия всех спасет и арестует Олимпиаду, больше никто не верил. И хотя видео с компроматом у нее больше не имелось, но и позволить юной старухе оставаться хозяйкой колонии было нельзя.
Я всерьез полагал — и остальные со мной согласились — что следующим ходом бабули станет покушение на мою жизнь. Тут ей даже на руку, что меня на днях освободят — это в колонии камеры и считыватели эфира на каждом углу, а свободная жизнь, она… посвободнее. И если покушение удастся — ну, все, колония навсегда под Олимпиадой. Да и за жизнь Ульяны я бы тогда много не дал.
Надо было действовать.
Пользуясь той же неразберихой, что позволила нам собраться в актовом зале, Прасковья оформила мне ночь в медблоке. Экстренный забор крови, экстренные процедуры восстановления.
И вот я как огурец, и с пакетом в руке.
В нашем корпусе, пока я лежал на больничной койке, ребята должны были подготовить какой-то там ритуал, чертеж с рунами. Интересно, он считается магией крови — ха-ха! — или нет? Полагаю, что да — и это дополнительная причина сей чертеж не использовать.
Ритуал должен был четенько отправить вниз меня и Гундрука с Аглаей. Как тогда в кабинете Олимпиады. Немцов клялся, что все будет максимально эргономично — и крови потребует сильно меньше, чем забрали тогда, не рыбалке.
…Только ведь чертежи не нужны. Как сказал мне Сопля тогда, в Таре: «Это ваша человечья магия. Она — поверх накручена».
Нужен один лишь камень, который сейчас у меня. Он — и кровь Строганова.
Я мог бы просто сжать камень в руке — опять же, как в Таре, когда отправил Соплю на родные болота, — но это значит, что, перенесшись в Изгной, я бы просто свалился.
Поэтому — пакет. Кровь отлили, она у меня в руках. Я — восстановился.
Пора идти.
Спутники мне не нужны, потому что я сам не знаю, вернусь или нет.
Простите, друзья, я не должен тащить туда никого из вас. Я — Егор Строганов, и это моя мена. А за мной никто отправиться не сможет, ведь у вас больше не будет ни свежей крови, ни Строганова.
Скальпелем, который лежит в эмалированном белом лотке, вскрываю пакет.
Руки, кстати, не дрожат. Это хорошо или плохо? Платить собственной кровью за телепорт к чертям на кулички — даже не в топь Васюганскую, а куда-то за подкладку, на изнанку Хтони — у меня словно входит в привычку. Пора это прекращать.
Достаю камень из кармана куртки.
Переход всегда начинается одинаково — с ощущения, что мир вдруг перестал быть твердым, как положено приличному миру, и стал каким-то полупрозрачным, текучим. Секунду назад у меня под ногами был линолеум медблока, пахло хлоркой и котлетами Пелагеи Никитишны, а теперь все это будто за мутным стеклом.
— Егор, ты где там? — доносится из коридора.
Плюх.
Оплавленное метеоритное железо медленно погружается в вязкую и холодную алую жидкость. К горлу подкатывает тошнота — бывает при телепорте. Мир вокруг — квадраты на желтом линолеуме, кушетка и белые шкафчики, запах недавнего кварцевания — отслаивается кусками, будто лохмотья краски.
…И Егор уже немножко не «там».
* * *
…А тут.
Хижина на побережье реки. Вечные сумерки и туман. Громоздятся горы барахла. Тихий плеск воды.
Иду прямо к хижине, камни — черные, белые, серые — хрустят под ногами.
Мне навстречу вылетает ошалевший Лодочник — тот самый.
— Ты! — орет йар-хасут. — Ты! То есть… Некто…
— Я Егор Строганов, — перебиваю его, сделав шаг вплотную, — Наследник договора моего рода с Нижним Владыкой. Иду, чтобы вызвать на поединок Рядника Договора. Дары Владыкам — при мне. Перевези меня на тот берег!
Болотник пару секунд в изумлении жует губами, потом произносит — с некоторой даже робостью:
— А. Ну. Ежели вот так ставится вопрос. Тогда, конечно, оно совсем по-другому будет.
Стою молча, жду.
— Добро пожаловать в лодку, стало быть… Или не в лодку… В лодке-то у меня уключина сильно громко скрипит, левая… Это неуважительно будет, нехорошо…
Он тоже выпрямляется, сует два грязных пальца себе в рот — и свистит, оглушительно!
Кажется, даже туман от этого свиста немного снесло.
— Хэ-хэй, Карбалык! Ко мне!
Островок посредине реки оживает.
— Оуоуоуоу-у! — гудит из сумерек.
Рокот.
На берег накатывает волна — точно баржа тронулась.
И вот из остатков тумана выплывает он. А впрочем, сейчас скорее оно — мое транспортное средство.
«Ты если четко все это скажешь, Егор Парфеныч — никто не тронет тебя, не бойся. Ни паромщик, ни сам паром».
Не трогают.
Карбалык — тварина величиной с дачный домик, на загривке растут чахлые болотные деревца, а с боков свешиваются в огромном количестве уже знакомые мне раки и угри, извиваются и шлепаются в бурлящую воду. Что любопытно, буркала болотного чуда-юда — размером с мельничные колеса — тоже затянуты бельмами. Он тоже, блин, йар-хасут? — ай, неважно.
Плоский хвост Карбалыка ложится на берег — как трап, — и Лодочник делает приглашающий жест:
— Просим! Просим… Только не обессудьте, линяет он у меня! Третий век уже…
Раками, что ли, линяет? Волшебными… Ладно, тоже неважно. Пускай биологические циклы здешних раков беспокоят друзей Сопли.
Поднимаюсь на борт, или как это можно назвать; Лодочник рядом со мной.
Очень удачно, стоя на макушке у Карбалыка, можно ухватиться за березку. А Лодочник пусть за елку держится, он небось привычный. А еще, надеюсь, бельмастый левиафан не станет фонтанчик пускать, решив, что он — кит. Совсем не хотелось бы.
— Оуоуоуоу-у! — вибрация палубы, разворот корпуса судна.
— Ай, молодец, Карбалык! Уважим гостя!
— Уоур-р-р!
Плывем. То бишь «идем», да? Без компа́са, на опыте. Через мглу.
Наконец, с другой стороны проступает берег, и вроде как светлее становится — сумерки помаленьку становятся не такими густые, рассеиваются.
— Откуда в Изгное свет? — спрашиваю я неожиданно для себя.
— Ну так это самое, от Налима. Гля, сегодня хорошо видно, — и Лодочник тычет пальцем в небо над подплывающим берегом.
Точно. И как я раньше не замечал.
В серых небесах висит рыбина. Висит и светится, и даже как будто немного шевелится.
Жирная такая рыбина, с усиками на подбородке — Налим!
…И черт с ним.
Ладно, вообще-то не черт с ним, конечно. Вообще-то нормальный человек, увидев в небе светящегося налима размером с дирижабль, должен хотя бы на секунду остановиться и заново пересмотреть всю свою жизнь. Но у меня как-то уже кончился запас изумления на эту командировку. Есть сумеречное небо, в небе рыба, под ногами милаха Карабалык, впереди город шекспировских страстей на болоте. Ну да. Значит, так теперь выглядит вторник.
  
Карбалык приближается к берегу, разворачивается задом, снова кладет хвостяру на полусгнившую пристань.