Кому много дано. Книга 4 (СИ)

Разумеется, вся эта ученая и бюрократическая рать о причинах Инцидента ничего не выяснила, зато все наши действия были восстановлены поминутно, чтобы, как водится, разобраться как следует и наказать кого попало. Крайним за неготовность учреждения к чрезвычайной ситуации назначили старину Дормидонтыча. Его отстранили от должности, и он бродил повсюду с потерянным видом, обжигая нас полными горечи и отчаяния взорами.
  
Зато всем, кто участвовал в спасательной операции, вышло поощрение. Ротмистра Леху повысили до майора — он таки выбился из обер-офицеров в штаб-офицеры, хотя мордастый мужик в телевизоре и обещал, что этого никогда не произойдет. Отличившимся при обороне колонии почти прямым текстом обещали скорое досрочное освобождение — разумеется, в том числе мне и моей команде, кроме Саратова, который и так уже со дня на день должен был выйти на волю. По всему выходило, что следующий учебный год Тарская колония встретит без нас.
Но главным героем оказался Немцов с его действиями по защите воспитанников. К нему дважды приезжали большие группы фриковатого вида дядечек и тетечек из государственных научных структур — здесь это называлось Ученая Стража. Все это было, конечно, ужасно секретно, но слухами Твердь полнится — кажется, нашему преподавателю магии настойчиво предлагали досрочное освобождение и важную должность в какой-то престижной конторе. Пелагея ходила с красными глазами и разговаривала неестественно ровным голосом; жаль было ее, она ведь тоже как кремень себя проявила в чрезвычайной ситуации, несколько жизней спасла — все раненые в Инциденте уже встали на ноги. Да и колонию в целом было жаль, у Немцова, конечно, хватает своих тараканов — но где найти преподавателя ему на замену? И в целом без него будет уже… не то. Но понятно, что ему следует в первую очередь думать о себе — не старый еще мужик, башковитый, талантливый. Не тухнуть же ему всю жизнь в наших пердях, обучая юных уголовников основам академической магии.
Единственное, в чем все мы дружно соврали, и сокамерники Немцова нас с этом поддержали — доложили, будто нашли карцер номер семь пустым. Бугрова записали в пропавшие без вести при Инциденте, о Бледном и вовсе никто не вспомнил. Я больше о них не слышал — и надеялся не услышать никогда.
За всей этой суетой я совершенно позабыл про Колю Гнедича. Он со своими приспешниками засел на вилле и не высовывался оттуда. Однако в пятницу Щука разыскал меня в столовой и сказал:
— Дядюшка тебя кличет, срочное дело, говорит.
— Он там как, трезвый?
— Не поверишь — как стеклышко!
— Ладно, доем и сразу к нему.
На вилле хаос — разбросаны строительные материалы и отчего-то… чемоданы с сумками. Это еще что значит? Но прежде чем я успеваю задать вопрос дядюшке, который с суровым видом заталкивает клетчатый чемодан в оливкового цвета рюкзак — в другой двери появляется Гром, о руку которого опирается Олимпиада Евграфовна.
Она с недовольным выражением переступает через груды мусора.
— Николай! Как это понимать? Я тебя трижды — трижды! — приглашала к себе в кабинет, а вместо этого твой фелефей тащит меня на эту помойку! Я…
— Хочу кое-что сообщить вам обоим, — перебивает ее Николай.
И, вздохнув, дергает рюкзак так, что чемодан наконец исчезает в недрах «оливы».
— Я уезжаю.
— Куда это ты собрался, — ядовито усмехается Олимпиада, — господин попечитель?
— А вот попечителя тебе, бабушка, придется найти другого, — ответно щерится Гнедич. — Я в эти твои игры больше не играю. Баста!
— В мои игры? — изгибает бровь молодая женщина. — Коленька, ты, верно, забыл, что ты принадлежишь роду. И у рода есть свои интересы.
— Щука, как по-кхазадски будет «срал я с высокой колокольни»? — интересуется дядя.
— Кхазад так не скажет, Николай Фаддеич, помилуй! Вот ежели «срал я в глубокий колодец» — тогда запросто…
— Остановись, Николай! — у Олимпиады в голосе лязгает железо, точно при шагах киборга. — Иначе…
— Что, иначе? — скалится Гнедич. — Что «иначе»-то? Может, ты меня наследства лишишь? Ух-х, напугала!
Щука фыркает. Ну да, ну да. В обретении второй молодости есть нюансы.
— Иначе ты потеряешь честь, — чеканит Олимпиада. — Долг дворянина — служба. Иначе ты потеряешь путь, Коля. То есть — себя.
Николай сопит, старуха в теле красотки, презрительно скривив губы, продолжает его давить.
— … Куда ты сбежишь, скажи? В казино? В бордель? Одумайся, мальчик мой. Я знаю, что слово честь для тебя — не пустой звук, Коля. Поэтому сделаем так. Я сейчас ухожу отсюда, — вместе с Егором! — и мы с тобой будем считать, что этой минуты слабости — не было никогда. Потом…
Гнедич сплевывает в раскрошенный бетон.
— Да хрен там плавал. То есть, ты, конечно, права. Насчет службы. Но, слава Богу, в Государстве Российском для дворянина есть еще один вариант. Всегда!
Олимпиада прикусывает губу, а потом лицо ее переменяется с презрительного на заботливое.
— Коленька, это ошибка! Большая ошибка! Мы об сейчас этом вместе подумаем…
— Я уже обо всем подумал, госпожа Гнедич! — рявкает Николай. — Прошение о моем зачислении в особую кавказскую дивизию — подано. И будет удовлетворено. Я меняю статус землевладельца на погоны опричного офицера! И видит Бог — этой мене даже йар-хасут не смогут помешать!
— Будешь, значица, Николай Фадеич, защищать рубежи Отечества от немирных уруков… — тянет Щука, пока Олимпиада Евграфовна стоит столбом.
— На Кавказе нет немирных уруков, — сообщает Гром, мигая лицевым экранчиком.
— Тогда — немирных снага…
— И немирных снага на Кавказе тоже нет.
— Ну что ты докопался! Немирных абреков и кунаков… кто-нибудь же там есть?
— Туры, — докладывает Гром. — На Кавказе есть немирные туры.
— В общем, каких-нибудь немирных козлов на мой век хватит, — рычит Гнедич.
Олимпиада Евграфовна оживает:
— Ты понимаешь, что лишу тебя содержания, Николай? То есть, совсем? Прощай, красивая жизнь, кутежи и праздники? — она обводит «виллу» взмахом руки. — Ты это хорошо понимаешь?
Дядя только качает головой.
— Кажется, это ты чего-то не понимаешь, бабушка. Егор, как там говорил тот болотник? «Холера на оба ваши семейства!» Засуньте свои интриги и капиталы друг другу… куда хотите. Я уезжаю. Моя жизнь отныне принадлежит Государю, с его жалованья и прокормлюсь. Не впервой, бабуля!
Лицо красотки дергается. Наконец, будто забыв о существовании внука, она поворачивается к Грому и Щуке.
— Ну а вы, господа? — воркующим голосом произносит Олимпиада. — Кажется, ваш наниматель неожиданно обеднел, ах, какая неприятность. Да и уезжать собрался. Что скажете о предложении продолжить работу на Гнедичей — под моим началом?
Вот же старая стерва! — напоследок решила насолить непослушному внуку хоть так.
— Мне в Васюганье не очень понравилось, — откашливается Гром. — Электричество у вас слишком часто пропадает. Да и кофе тут не ахти, за хорошим — в Омск надо ездить, в «Малюту»…
— А что скажет господин Хафт? Вы на меня всегда производили впечатление крайне… расчетливого кхазада!
Щука надувает щеки.
— А я, покуда служил Николаю Фадеичу, сформировал некоторую подушку, его попущением! Теперь думаю маленько поопекать господина попечителя… На добровольных началах!
Ни слова больше ни говоря, Олимпиада разворачивается на каблуках и покидает сцену. Гнедич как-то внезапно никнет, словно воздух выпустили. Дергает себя за ус.
— Да, племяш. Так вот…
Щука шлепает себя по лбу.
— Надо у поварихи жратвы взять — на дорожку! Я просил нам отложить… — и исчезает.
— Громила! Иди проверь, как там упакованы мои аксельбанты, — распоряжается дядя Коля.
  
— У тебя нет аксельба… — заводит было Гром, но Гнедич мечет на него такой взгляд, что даже до киборга доходит, и он ретируется в помещение, возмущенно жужжа детекторами.
— Присядем, — Коля подвигает мне пластиковый стул, однако забухать, против обыкновения, не предлагает. — Я должен сообщить тебе две вещи, очень важные… как родичу и другу. Во-первых, передай мои глубочайшие извинения почтенной Ульяне Матвеевне. Я бесконечно пред нею виноват и даже не имею душевных сил для объяснения с глазу на глаз. В силу обстоятельств и по совокупности свершений я должен признать, что недостоен ея… ее…