Кому много дано. Книга 4 (СИ)

Кирюха стоит, но он не курит. И в телефон не смотрит.
Он отчего-то вообще не двигается, замерев с поднятой рукой, будто собирался почесать затылок и забыл, как это делается.
А рядом с ним, в трех шагах, возвышается что-то белое, похожее на женскую фигуру, сотканную из тумана и лунного света. И пакли.
Полудница, мать ее аномалию. Существо класса Y10. С такими я еще не встречался, но чего ожидать — знаю.
  
Полудница поворачивается ко мне. Вблизи тварь похожа на громадную, неряшливо сделанную куклу, которую забыли раскрасить. Лицо и руки фарфоровые, вместо платья — то ли саван, то ли просто грязная холстина, волосы как ком технического льна. Хватило бы уплотнить все прокладки в колонии до единой.
Эта пакля шевелится, будто полудница стоит по горло в воде. Фарфоровое лицо мерцает.
И тут в моей голове появляется первый вопрос.
«Зачем чинить то, что снова сломается?»
Это не голос, хуже. Мысль, которая возникает будто сама по себе, но я точно знаю, что она не моя. Потому что я так не формулирую! И вообще стараюсь не думать о работе в нерабочее время.
«Кого я спас в Белозерске, кого? Было ли это вообще спасение?»
Знаю эту атаку, читал о ней в методичках, даже видел последствия — на телах тех, кто не смог выйти из петли. Ментальное воздействие через семантическую перегрузку, официально называется «философский паралич». Звучит забавно и безобидно, пока ты сам не начинаешь каменеть, пытаясь ответить на вопрос, на который отвечать не надо.
«Если бы я не родился, кто бы заметил?»
…Уф. С теми слизнями-телепатами под Поронайском было, пожалуй, попроще. Они были Y8.
Не отвечать — ни ей, не себе, никому. Не думать. Сосредоточиться на физическом.
Ноги на земле, гравий под подошвами, в левом ботинке камушек. Ноготь на большом пальце правой руки саднит — слишком коротко срезал, когда стриг. Воздух теплый. Но от полудницы тянет холодом, словно от открытого окна осенью.
«Сколько раз ты начинал сначала и сколько осталось?»
Экзистенциальный кризис в два часа ночи без водки и бывшей жены. Какой, однако, сервис.
Делаю шаг вперед — точно в киселе. Двумя ногами, топ-топ, по гравию, он хрустит… Полудница не отступает, вообще не двигается — кроме волос. Но вопросы становятся громче, назойливее, как комары, которых здесь почему-то нет.
«Почему ты думаешь, что в этот раз будет иначе?»
…Да что иначе-то? Что именно будет ина… Нет, стоп. Сосредоточься, Макар. Не обращаем внимания на этот белый шум вообще. А смотрим на белый…
…Фарфор. Это очень хрупкая структура. А я — маг давления, натяжения, напряжения. В любой фарфоровой чашке я чувствую те самые точки, от удара в которые чашка разлетается на осколки.
«Помнит ли кто-нибудь из них тебя живым?»
Вот. Вот эта точка.
Медленно — мне теперь и самому кажется, что я под водой, и волосы твари шевелятся очень даже органично, — медленно поднимаю руку и ногтем щелкаю полудницу по щеке.
Секунду ничего не происходит, и я уже думаю, что ошибся, что она устроена иначе, что сейчас вопросы окончательно затопят мой разум и я застыну рядом с Кирюхой в нелепой позе с протянутой рукой.
Потом фарфоровое лицо идет трещинами.
Мелкими, как паутинка. Они множатся, ветвятся, покрывают всю белую поверхность — и тварь осыпается, рассыпается, распадается тысячей фарфоровых осколков, которые превращаются в пыль, тают в воздухе, не долетев до земли.
Вопросы обрываются так резко, что у меня звенит в ушах от неожиданно наступившей тишины.
— Какого, кх… — раздается сзади, — кхе! КХЕ!
Ефрейтор Семенов стоит, ухватившись за перила, и надрывно кашляет: и сигарета, и телефон вылетели из пальцев — хорошо, сам не брякнулся. Он, кажется, успел набрать дыма в легкие — да так и застыл. А вот, ефрейтор, бросай курить, курить вредно!
Особенно когда начался Инцидент.
— Я… Макар Ильич, я чего-то… Голова…
— Потом, — говорю я коротко. — Поднимай тревогу! Прорыв.
— Прорыв? — Кирюха смотрит на меня так, будто я сообщил ему о высадке марсиан. — Но у нас же барьеры…
Я не успеваю ответить, потому что где-то в стороне административного корпуса раздается вопль, а фонари и прожектора гаснут.
Никогда не видел эти корпуса и дорожки в такой темноте. Тут же проклятые белозерские флэшбеки шибают в мозг — куда там полуденнице. Как ползли тени, заливая белые гипсовые клумбы…
— Жми кнопку на браслете, — повторяю я, — поднимай общую тревогу! Немедля!
Кирюха колупает пальцем браслет.
— Да че-то функция не работает… Ой… Нехорошо мне…
И захожу в корпус, где спят пять десятков юношей. Которых мне предстоит разбудить и организовать в боевое подразделение, потому что, судя по всему, этой ночью в колонии намечается полномасштабная хтоническая интервенция.
Несколько лет назад в Белозерске под моим руководством были ученые маги, знакомые с техникой безопасности и правилами эвакуации из НИИ. Теперь — малолетние пустоцветы-преступники плюс один обалдевший ефрейтор с кашлем. И хрен знает, куда отсюда можно эвакуироваться.
В казарме сонное царство: сопение, храп, бубнеж «робота-надзирателя», который катается между кроватями.
Я врубаю свет на полную мощность и ору:
— Подъем! Все на ноги, живо!
Эффект предсказуемый: хаос. Кто-то вскакивает, кто-то падает с койки, кто-то нервозно натягивает одеяло на голову. Бей, беги или замри, так сказать.
Вот Гундрук уже стоит, и в руке у него почему-то ножка от табурета. Когда он успел ее оторвать и отчего портит казенное имущество, спрашивать я, конечно, не стану. Гундрук глядит на меня, ожидая команды, и в его черных глазах — ни растерянности, ни страха, только готовность бить кого-нибудь тяжелым предметом.
Молодец.
— Какого хрена, господин воспитатель? — Борис Юсупов выпрямляется на кровати, щурясь от света. — Это что, ночные учения? Вы вообще в курсе, который час?
— Прорыв, — рявкаю я, чтобы все услышали. — Хтонь на территории. Вопросы потом. Всем надеть штаны!
Юсупов бледнеет, но с кровати взлетает тут же — и сразу стремительно, по военному начинает одеваться.
Тоже молодец!
— Нарушение режима: превышение допустимого уровня шума в ночное время, — сообщает робот. — Рекомендация: снизить громкость голоса и вернуться ко сну.
А-а, черт, с ним еще возиться. Это ведро только с браслета охранника отключается, а ефрейтор там, кажется, блюет на крыльце после «философского паралича».
— Повторяю: прорыв Хтони! Активировать боевой протокол, — рычу я роботу.
Надеюсь, эта функция вообще существует, а не является легендой, которую травят друг другу надзиратели.
Робот на секунду подвисает, датчики мигают красным, и вдруг из корпуса с лязгом выдвигается что-то похожее на орудие.
— Боевой протокол активирован. Режим: защита заключенных!
— Охренеть! — вопят пацаны, натягивая ботинки и брюки. — Охренеть!
Жаль, что скоро электронный болван отрубится, но, может, не сразу. Чем примитивнее техника — тем больше у нее шансов на продолжение работы. Аномалия накатывает волнами, не моментально прямо все выключается.
Обегаю взглядом лица парней, вспоминая, кто на что способен. Три десятка пацанов, в основном — стихийники. Куда им против полудниц, если тех окажется больше трех-пяти тварей? Y10 умеют работать по площадям, притом с каждой целью отдельно. Так что единственный выход — держаться вместе. С другой стороны, вот Гундрука эти паскуды, надо думать, и не проймут… Уруки к атаке философскими вопросами довольно устойчивы.
Но одними полудницами, надо думать, Хтонь-матушка не ограничится. Устроит нам сейчас цирк уродов. Кто там еще летом активен в Васюганье?
  
— Карлов, — зову старосту корпуса, — с большой вероятностью к нам придет марево. Помнишь его ТТХ?
— Помню, — ворчит ледовик. — Справлюсь.
Последними одолевают завязки на штанах Степка и Аверкий Личутин. И…
— Гнилью тянет, — негромко произносит Тихон Увалов. — А еще… жарой, зноем. Будто мясо на жаре стухло.